Краткое содержание > Белый > ПЕТЕРБУРГ
ПЕТЕРБУРГ - краткое содержание


Краткое изложение и пересказ произведения по главам ПЕТЕРБУРГ

Глава первая, в которой повествуется об одной весьма достойной особе, ее умственных играх и эфемерности бытия
Утро в доме Аполлона Аполлоновича Аблеухова. Он собирается на службу. Аполлон Аполлонович является знаменитым на всю страну сенатором. Ему принадлежит пост в Департаменте девятом. С водворением Аблеухова на ответственный пост Департамент девятый бездействовал. В одном из журналов на него недавно изобразили карикатуру. Увеличенные до громадности уши на кровавом фоне горящей России. Его это совершенно не расстроило.
Сутра он погружен в раздумья. Его сын, Николай Аполлонович, еще спит. Это, как всегда, вызывает неудовольствие Аполлона Аполлоновича. Каждое утро он морщится, узнав у лакея, что сын еще не встал. Аполлону Аполлоновичу недавно исполнилось шестьдесят восемь лет. Он любит шутить с прислугой и чиновниками на работе. У себя дома он проделал инвентаризацию полок, на которых лежат его вещи. Каждая полка получила буквенное обозначение, а четыре стороны полочек приняли обозначение сторон света. Копию с реестра получил его камердинер.
Собираясь на службу, Аполлон Аполлонович смотрит на одну из фресок в гостиной и вспоминает об Анне Петровне. Она до сих пор занимает огромное место в его жизни. С ней связаны воспоминания о Венеции тридцатилетней давности.
После завтрака он просматривает почту, находит письмо от графа Дубльве, начальника девятого Департамента. Конверт распечатывать он не стал. Уходя из дома, Аполлон Аполлонович еще раз спрашивает камердинера о сыне. Затем он садится в карету и едет на службу. По пути ему встречается незнакомец с темными усиками, Аполлон Аполлонович помнит, что где-то видит его лицо, но не может вспомнить, где. В дороге с ним внезапно случается сердечный приступ, такой сильный, что на работе он напугал своим видом сослуживцев.
В это время незнакомец идет по городу, в руке у него узелок, который он тщательно оберегает от ударов и потрясений. Он заходит в какой-то ресторанчик. И рассеянно наблюдает за его посетителями. Один из них предлагает выпить, но незнакомца в нем что-то настораживает.
Аполлон Аполлонович в это время на работе. Он привычно перекладывает бумаги, дает распоряжения подчиненным, и вдруг вспоминает, что как-то раз видел утреннего незнакомца у себя в доме, когда тот приходил к его сыну.
Он из чувства такта никогда не спрашивает сына о его знакомых, но образ незнакомца занимает его целый день. Что-то кажется в нем подозрительным. Он посылает агента охранного отделения проследить за незнакомцем.
В ресторанчике у незнакомца происходит встреча с неприятного вида толстяком, который называет незнакомца по имени: Александр Иванович. Толстяка зовут Липпанченко. Во время разговора Липпанченко задевает лежащий на столе узелок, закрытый газетным листком. Это их обоих очень сильно пугает.
Липпанченко предлагает Александру Ивановичу снести этот узелок к Николаю Аполлоновичу и просит его передать письмо.
Николай Аполлонович находится у себя в комнате. Анна Петровна, его мать, два года назад сбежала из дома с итальянским артистом. С тех пор Николай Анатольевич перестал вставать раньше полудня. Николай Аполлонович читал книгу, когда ему сообщили, что к нему пришли.
Костюмер принес ему костюм. Николай Аполлонович закрывает дверь и примеряет его. Костюм карнавальный: маска с кружевной бородой и пышное ярко-красное домино. Он остается доволен своим видом и аккуратно складывает все обратно в коробку.
Николай Аполлонович у Невы. Вспоминает, как однажды перегнулся через перила моста и уже занес одну ногу, но вдруг остановился. Встречает на мосту своего знакомого офицера, которого называет Сергей Сергеевич. Сергей Сергеевич колеблется, узнать его или нет. Они стараются не касаться прошлого, говорят про волнения последних недель, и о том, как они отразились на философской работе Николая Аполлоновича. Николай Аполлонович хочет спросить Сергея Сергеевича о чем-то, но не решается. Когда он остается один, то вспоминает о своей прошлой любви.
Аполлон Аполлонович на работе продолжает думать про сына, приходит к заключению, что его собственный сын — негодяй.
Приехав домой, он спрашивает у швейцара, часто ли бывают у сына молодые люди с усиками и в пальто. Швейцар вспоминает, что однажды был такой.
Николай Аполлонович идет вдоль Невы, вслед за дамой. Она заходит в подъезд, он идет за ней. Когда горничная открывает ей дверь, он, уже в костюме домино, тянет к ним руки. Женщины испуганы, быстро закрывают дверь. Через секунду Николай Аполлонович выходит на улицу.
Глава вторая, в которой повествуется о некоем свидании, чреватом последствиями
Шел октябрь тысяча девятьсот пятого года. В это время в «Дневнике происшествий» с первого по четвертое октября рассказывалось о появлении в разных местах города человека в красном домино, пугающего людей. Газетчику сообщила одна дама, что встретила красное домино у себя в неосвещенном парадном, остальное было плодом его воображения.
Этой дамой была Софья Петровна Лихутина. Она жила в небольшой квартире на Мойке. Ей шел двадцать третий год. Ее называли Ангел Пери, у нее часто собиралось общество. В числе ее посетителей был одно время Николенька Аблеухов, но он вскоре пропал. Среди ее гостей были те, кто занимался политикой. Они подолгу говорили о революции.
Среди учащейся молодежи к ним приходила курсистка Варвара Евграфовна. Под ее влиянием Софья Петровна как-то присутствовала на митинге.
Муж Софьи Петровны, Сергей Сергеевич Лихутин, был офицер, заведовал где-то провиантом, уходил с утра, приходил вечером. Он не был деспот по отношению к жене. Он женился два года назад, против воли родителей и с тех пор был лишен состояния.
Еще одним из посетителей был Липпанченко. Его называли Прилиипаченко за слащавость, про него ходили темные слухи, тем не менее он держался в границах приличия, потому бывал вхож в дом Софьи Петровны.
Сергей Сергеевич из всего его кружка больше всех любил Николая Аполлоновича Аблеухова, они знали друг друга с отрочества, и Николай Аполлонович был шафером на свадьбе Сергея Сергеевича. Он часто бывал у них в доме, затем исчез.
Не Сергей Сергеевич был виноват в этом.
Софью Петровну стройный, белокурый шафер поразил еще на свадьбе, но когда он стал у них бывать, Софья Петровна заметила в нем перемену. Его вид стал заискивающим и робким, в нем появилось какое-то лягушачье выражение, Софья Петровна поняла, что была влюблена не в это его лицо, а в другое. Несмотря на разочарование, Софья Петровна продолжала невольно провоцировать Аблеухова, и однажды он не выдержал и захотел ее поцеловать. На его поцелуй она ответила звонкой пощечиной и назвала его лягушкой и красным шутом. Николай Аполлонович спокойно ответил ей: «Японская кукла», и в его лице вновь мелькнуло то гордое выражение, за которое Софья Петровна его и полюбила.
С тех пор она больше его не видала, и это охладило ее увлечение революцией.
Она стала увлекаться спиритическими сеансами, и возвращаясь с одного из них и встретила в подъезде красное домино. Она сразу узнала Николая Аблеухова, но все равно была очень испугана. Он успел протянуть ее горничной записку, в которой было написано: «Жду вас на маскараде» и указана дата.
Сергей Сергеевич строго-настрого запретил ей бывать на маскарадах. Она поехала тайком. Тогда-то она и рассказала газетчику Нейнтельпфайну о происшествии, и он на материале этого случая придумал целую серию историй про красное домино, чтобы развлечь читающую публику.
К Николаю Аполлоновичу пришел Александр Иванович, тот самый незнакомец с узелком. Он напоминает Николаю Аполлоновичу об одном предложении, которое он как-то сгоряча дал, и предлагает ему оставить этот узелок у него в комнате.
Аполлон Аполлонович смотрит на портрет министра, своего друга, вспоминает их разговоры. Друга уже нет в живых, и Аполлон Аполлонович чувствует себя одиноким. Со времени трагической смерти друга у него обострилась боязнь открытого пространства.
Николай Аполлонович продолжает разговор с Александром Ивановичем. Из разговора выясняется, что тот был сослан в Якутскую область, но сбежал и сейчас живет на Васильевском острове в бедной каморке. Во время разговора к ним входит Аполлон Аполлонович с арбузом в руках. Между ними происходит ничего не значащий разговор, затем Николай Аполлонович и Александр Иванович выходят на улицу.
Глава третья, в которой описано, как Николай Аполлонович Аблеухов попадает со своей затеей впросак
Аполлон Аполлонович собирается на важное собрание. Надевает парадный мундир и все свои ордена. В это время Николай Аполлонович, неумытый и заспанный, сидит у камина. Он почти не спал эту ночь. Встречая друг друга в гостиной, они стараются вести себя непринужденно, но между ними все время пробегает какой-то холодок.
В собрании Аполлон Аполлонович произносит речь, при виде графа Витте, он прерывает речь и протягивает ему руку. Граф Витте только что подписал важный дипломатический договор. На площади в это время парад, там стоит каре императорской гвардии.
Софья Петровна, потеряв интерес к революционному кружку, осталась совсем одна. Она сидела у себя в комнате, непричесанная и неодетая, когда к ней пришла Варвара Евграфовна. И попросила передать на одном из предстоящих балов письмо Николаю Аблеухову. Дав ей это поручение, Варвара Евграфовна торопится уйти на митинг, но Софья Петровна неожиданно просит подождать, пока она оденется, и выражает желание пойти с Варварой Евграфовной. Та предупреждает Софью Петровну, что там может быть избиение, но это ее не останавливает.
На митинге они издали видят Аблеухова. Когда он проходит, Варвара Евграфовна произносит вполголоса стихи собственного сочинения, посвященные ему. Она собирается предложить ему брак, видит в этом революционную миссию, по совершении которой последует мировой взрыв.
Софья Петровна смотрит на него издали, он снова кажется ей нелепым и жалким.
Аполлон Аполлонович возвращается с собрания. Николай Аполлонович в столовой, в университетском мундире. За ужином они пытаются завести общий разговор. Темой становится философия. Когда Николенька был еще подростком, отец рекомендовал ему, какие книги лучше прочесть. И был доволен тем, что сын следует его рекомендациям. Говоря о новых философских сочинениях, они невольно приближались к старым воспоминаниям. Позднее Николай Аполлонович был профессором философии права. И чувствовал, что родитель слушает его сознательно и интересуется этой стороной его жизни. К десерту у них всегда возникало подобие дружбы, и им было жаль прерывать разговор. Они сидели в гостиной у камина, и Аполлон Аполлонович решил спросить сына о том незнакомом господине с усиками, бывавшем у него. Этот вопрос приводит в смущение и сына, и самого отца. Аполлон Аполлонович уходит спать. Николай Аполлонович уходит на митинг. Он знает, что там будет Софья Петровна, и его туда тянет.
Софья Петровна встречает на Троицком мосту Николая Аблеухова. Он стоит у перил, рядом — его собака, полосатый бульдожка. Ей захотелось к нему подойти, но он ее не заметил. Когда она отошла, он обернулся на нее, и тут же пошел прочь, к карете с извозчиком.
Туг пошел первый снег. Софья Петровна долго стояла на выгибе моста и смотрела в канал. Тут она услышала звуки бежавших шагов... ей навстречу бросилось красное домино. В первый момент она перепугалась. Но человек в домино, вбегая на мостик, на котором она стояла, поскользнулся и упал. Под домино открылись светло-зеленые панталонные штрипки, которые просто вывели из себя Софью Петровну своей неприличностью. Раздался свисток, побежали какие- то бородатые люди. Шуг бросился к лихачу, за лихачом с лаем бежал бульдог, за ним — двое сотрудников охранного агентства. Они узнали, что в образе домино был сын сенатора, но решили до поры до времени оставить его в покое.
Софья Петровна чувствовала себя навек опозоренной этим происшествием. Придя домой, она бурей влетела в комнату к мужу. Сергей Сергеевич как раз готовился ко сну. Он читал на коленях молитвы перед сном, и лишь окончив их и перекрестившись, он обратил внимание на Софью. Ее гак обидело хладнокровное спокойствие мужа, что она упала на стул и разрыдалась. И рассказала мужу, что произошло между ней и Николаем Аблеуховым. Это взволновало мужа. Он был простым человеком, и скорее бы понял поступок явно бесчестный, но объяснимый. Поступок же Николая Аполлоновича показался ему неизъяснимой дикостью. Он принял решение обязательно его наказать.
Софья Петровна решает прочесть письмо, которое ей передала для Аблеухова Варвара Евграфовна. Содержание этого письма приводит ее в шок, тем не менее, она все-таки решает передать его. В это время к Ней в комнату заходит муж и требует от нее обещания не быть на завтрашнем вечере. Она отказывается дать ему это обещание, муж в бешенстве опрокидывает кресло и разбивает кулаком столик. И уходит к себе.
Глава четвертая, в которой ломается линия повествования
Николай Аполлонович торопился в Летний сад. Он получил записку с приглашением на свидание. Подписана она была буквой С.
Сомнений не было. Это была Софья, в записке она изменила свой почерк. Вокруг никого не было. Только на скамейке сидела, развалившись, нелепая, безвкусно одетая женщина. Она поднялась и пошла на него. В ней он узнал Варвару Евграфовну и стал думать, как бы поскорей ее спровадить, чтобы не испортить свидание.
Но тут она спросила его, получал ли он записку. Оказалось, записку о встрече послала она. Николай Аполлонович не мог понять, при чем тут С., оказалось, фамилия Варвары Евграфовны — Соловьева. Все рухнуло. Варвара Евграфовна спрашивала его, получил ли он ее стихи. Хотела поговорить с ним о жизненном смысле. Но он оборвал ее и пошел прочь.
Софья Петровна долго спала после беспокойной ночи. В полудреме она смутно чувствовала, что сегодня что-то не то, но не могла понять, что именно. Ее муж остался дома, запер свою комнату на ключ от нее. Она тоже решила закрыться. Увидела разбитый столик и вспомнила вчерашнее происшествие. Вскоре ей принесли костюм для предстоящего маскарада. Это слегка оживило Софью Петровну. Но из кабинета тут же высунулась голова ее мужа. Молча поглядела и спряталась.
На пороге дома Аблеуховых стояла невысокая полная дама вся в черном. Лакей вначале ее не узнал, но присмотревшись, узнал в незнакомке барыню Анну Петровну. Она прошла в дом, дома как раз никого не было. Анна Петровна спросила у слуги, как туг все без нее идет. И на вопрос, останется ли она в доме, ответила, что поселилась в гостинице.
В доме Цукатовых готовились к балу. Точнее, это был даже не бал, а детский праздник, на котором захотели присутствовать взрослые. Носилися слухи, что будут и маски, и это всех удивляло. Главой дома был Николай Петрович Цукатов, еще его называли Коко. Он был родителем двух девочек: восемнадцати и пятнадцати лет. В гостиной собирались люди, близкие к политике. Появлялись первые гости. В этом доме бывал и Аполлон Аполлонович. В гостиной собрались посетители, близкие к политическим кругам. Среди них — и те, кто примыкали к сторонникам реформ и те, кто придерживались существующих норм. Почувствовав революционные веяния, они решили сблизиться друг с другом, но никто не делал первого шага. Среди либерально настроенных гостей был профессор статистики, который и взялся перешагнуть этот порог между двумя группировками. Для этого ему необходимо было видеть Аполлона Аполлоновича. Редактор одной консервативной газеты и профессор статистики оказались рядом, и хозяйка представила их друг другу. Профессор ждал встречи с Аблеуховым, но его все не было.
Ждали масок. Они не появлялись. Уже решили, что это слухи, но тут раздался звонок в дверь. На пороге стояло красное домино и робко переминалось с ноги на ногу, точно просило разрешения войти. На нового гостя все сбежались посмотреть, но так как домино не проронило ни слова, к нему быстро утратили интерес, и разбрелись в поисках других развлечений.
Аполлон Аполлонович, приехав на бал, увидел красное домино, но не признал в маске собственного сына. Ему был очень неприятен красный цвет — символ революции.














Тут снова раздался звонок. И вся комната наполнилась масками. Маски увлекают красное домино танцевать вместе с ними. Тут появляется еще одна маска — красавица мадам Помпадур. Это была Софья Петровна. По дороге на бал она прочла записку от мужа: «Если уедете, то более не вернетесь в мой дом». Это ее не испугало.
Николай Аполлонович, не узнав в мадам Помпадур Софьи Петровны, приглашает ее на танец. Во время танца она передает ему письмо.
При появлении в гостиной Аполлона Аполлоновича все поднялись, а профессор статистики подошел к нему и сказал, что к нему есть одно дело. На что Аполлон Аполлонович ответил, что принимает у себя в учреждении с часу до двух и отказался говорить с профессором на балу. Этим он расстроил воображаемую профессором встречу с правительством. Профессору ничего не оставалось, как покинуть бал. К сенатору подошел суетливый господинчик. Директор департамента предложил этому господину задать Аполлону Аполлоновичу щекотливый вопрос. Речь шла о его сыне. Шутка с домино приняла неуместный характер, происшествием заинтересовалась полиция. Во время разговора Николай Аполлонович в костюме домино проходит мимо них, держа в руках письмо, переданное ему Софьей Петровной. Содержание записки настолько потрясло его, что он приподнял маску и забыл ее опустить, когда в комнату вошли люди. Какая-то девочка его узнала. Поздоровалась с ним. Это заставило его бежать в зал. Пробегая через ряды танцующих, он так и не опустил маску, его поминутно окликали удивленные знакомые. Это произвело на балу настоящий скандал. Все маски от изумления открыли лица. Николай Аполлонович бежал с бала.
Софья Петровна стояла посреди зала. И наблюдала происшедшее. Атмосфера бала переменилась, многие гости собрались уезжать. Хозяева дома Цукатовы были очень расстроены, что праздник не получился. К Софье Петровне подошел Липпанченко в костюме гренадского испанца. Он видел, как она передала записку. Предложил ей поехать с ним «в эту чудную ночь». Она кое-как от него вырвалась. Народу на балу оставалось все меньше и меньше. Ей нужно было ехать домой, и страшно было возвращаться в дом, где ее ждал муж, разозленный ее непослушанием. Она одиноко слонялась по залам, и вдруг увидела человека в белом домино. Ей показалось, что это Сергей Сергеевич приехал, чтобы увести ее с бала. Она бросилась к нему, но он велел ей молчать. Они проходили в переднюю, и тут она увидела, что вместо офицерской шинели незнакомцу подали старенькое пальтецо. Он так и не снял маски. Она услышала его голос, и вдруг поняла, что под маскою был Кто-то, Безмерно Огромный. «Кто же вы?» — спросила она. — «Вы вот все отрекаетесь, я за всеми хожу» — был ответ. Софье Петровне показалось, что она видит перед собой божественное видение. Она уже была готова упасть к его ногам, но в это время подъехал извозчик. Очертание усадило ее в пролетку, и когда она оглянулась, очертание жестом велело ей молчать.
Софья Петровна ехала в пролетке и вспоминала свою жизнь. Ей казалось, что ее окружает пустота, словно никакой жизни у нее еще и не было. Она вспоминала события бала. Все казалось ей таким прозаичным, хотя еще несколько минут назад она была уверена, что видит перед собой образ Христа. Теперь печальный и длинный незнакомец казался ей кем-нибудь из товарищей. Она шагнула в дверь подъезда, и ее объяла тьма. Позвонила и стала ждать, когда же послышатся торопливые шаги, но никто не шел открывать дверь. За дверью явно слышалось прерывистое сопение. Она отчаянно закричала: «Отворите же», попыталась поговорить с Сергеем Сергеевичем. В ответ ей что-то громко завыло и побежало от двери, внутри возились и двигали стулья. Затем все стихло. Вдруг послышался ужасающий грохот, в этом грохоте Софья Петровна явственно услышала падение откуда-то сверху тяжелого человечьего тела.
Аполлон Аполлонович ехал к Цукатовым с единственной целью: нанести удар ведомству, которое, по его мнению, что-то слишком сильно стало кокетничать с умеренной партией, подозрительной не отрицанием порядка, а желанием чуть-чуть этот порядок изменить. Аполлон Аполлонович не терпел компромиссов. Но происшествия на балу, связанные с его сыном, поставили его перед фактом. Он больше не имел право на продвижение по службе, а значит, лишался поста министра, на который уже было готовился вступить.
Выйдя из подъезда Цукатовых, Николай Аполлонович ходил по городу и думал о полученной записке. Там говорилось: «помня летнее предложение, спешим вас уведомить, что нужный вам материал в виде бомбы своевременно передан вам в узелке». Он еще не мог поверить, все казалось ему шуткой. Но тут вспомнился сентябрьский посетитель с узелком, который Николай Аполлонович оставил у себя по его просьбе. Только сейчас он понял, что там была бомба, и его охватил невыразимый испуг. Тут он увидел паршивенького господина, который тоже был на балу. Он остановился всего в двух шагах от Николая Аполлоновича, чтобы справить естественную нужду и завел с ним разговор. Господинчик сказал, что под шинелью Николая Аполлоновича виднеется кусок домино. И что он виднелся и вчера у Зимней Канавки. Он высказал предположение, что Николай Аполлонович и есть то Красное Домино, о котором пишут в газетах. И предложил Николаю Аполлоновичу зайти в ресторанчик.
Незадолго до этого момента паршивенький господинчик имел разговор с Аполлоном Аполлоновичем. Аполлон Аполлонович, выйдя из подъезда, он собрался было садиться в карету. Но тут увидел, как из подъезда выходит паршивенький господинчик. Тогда он приказал извозчику возвращаться домой без него. Такого поступка история его жизни не знала уже лет пятнадцать.
Аполлон Аполлонович пошел следом за господинчиком, уронил в лужу свой цилиндр, окликнул удаляющуюся фигуру, только тогда, фигура, заметив сенатора, остановилась. Аполлон Аполлонович спросил у господина его фамилию и адрес. Оказалось, что постоянного адреса господин не имеет и живет на Васильевском острове, но настоящая его квартира на Невском. Зовут его Павел Яковлевич Воронков, он же Морковин. Он занимается розыском, а в данный момент пытается предотвратить преступление государственной важности. Речь идет о террористическом акте в отношении одной важной государственной особы. Когда Аполлон Аполлонович настаивает на том, чтобы ему открыли имя особы, оказывается, что именно о нем, Аполлоне Аполлоновиче, и идет речь. Он вспоминает, что получил записку, в которой ему угрожали, что в случае принятия поста в него бросят бомбу, записку он разорвал, пост принял. Морковин, он же Воронков, заверил его, что приняты чрезвычайные меры.
Отправив жену на бал, Сергей Сергеевич остался один.
Он стал ходить по дому и везде выключать электричество. Маврушка, горничная Софьи, встревоженная вышла из кухни на шум. Увидев ее, Сергей Сергеевич потребовал, чтобы она ушла из их дома. Сунул ей шубу в руки и выставил ее из квартиры. Маврушка заметила, что с барином происходит что-то не то.
И в самом деле, подпоручик Лихутин уже второй день испытывал мучительную головную боль. Все его мысли запутались. Софья Петровна нарушила его приказание, и теперь он не знал, как должен поступить. Считал секунды с момента ее ухода. Когда их стало семь тысяч двести, понял, что все кончено. В его голове появилась мысль, с которой он ничего не мог поделать. Он достал из ящика веревку, сделал из нее петлю и вынул мыло из мыльницы. Намыливал веревку над тазиком, затем приладил ее к крюку на потолке. После того, как все было готово, он решил побриться. Нечаянно сбрил себе ус, пришлось сбрить усы полностью. Как раз в эту минуту в передней раздался звонок. Он решил не открывать, довести до конца то, что он задумал. Он взобрался на стол, надел петлю на голову и оттолкнул стол ногою. Стол был на колесиках, легко откатился, Сергей Сергеевич повис на веревке. Он чувствовал, что задыхается. И в этот момент раздался треск и полетела известка. Сергей Сергеевич грохнулся и встал посреди пола, ощущая острейшую боль в позвоночнике и свои прищемленные пальцы между веревкой и горлом. Он понял, что недоповесился, так как крюк на потолке не выдержал тяжести его тела и оборвался. Перед ним встал вопрос, как быть дальше. Если не открыть дверь, Софья Петровна немедля бросится к дворнику, тот вызовет полицию, и они ворвутся в квартиру и найдут его здесь. В этом случае он рисковал бы не только семейным благополучием, но и честью мундира. Потому Сергей Сергеевич принял решение помириться с женой и тем самым положить конец этой истории.
Он открыл дверь, в комнату тут же влетела Софья Петровна. Она возмутилась по поводу Того, что муж обрил усы. Когда же он пытался ей что-то объяснить, она заметила, что у него хриплый голос. Он пожал ей руки, она заметила, что они в мыле. Тут Софья Петровна стала осматривать комнаты. Она увидела, что в одна из комнат засыпана штукатуркой. Между ними чернел грянувший на пол крюк. Стол был круто отодвинут, а из-за кушетки торчала петля. Софья Петровна сначала не могла понять, что случилось. Вдруг все прояснилось. Софья протянула руку к веревке, поцеловала ее, тихонечко заплакала. Сергей Сергеевич стоял перед ней, печальный и выбритый, и говорил: «Прости меня, Сонюшка!» Она припала к ногам его и плакала: «Бедный: любимый мой!..»
В это время уже рассвело и началось утро.
Аполлон Аполлонович шел по одной из Петербургских улиц. Перед ним вычерчивался гниловатый заборчик. Слышалось дребезжание балалайки, пение. Аполлон Аполлонович всегда видел в обывателе что-то мелкое, пролетающее за стеклами карет. Здесь же жизнь обывателя предстала перед ним, окружила его со всех сторон. Аполлон Аполлонович на миг почувствовал интерес к жизни обывателя. Но тут он вспомнил угрозы, которые исходили от обывателя в его адрес. И ему вспомнился его друг. Которого уже нет в живых. Его убили, бросив в него бомбу. Аполлон Аполлонович вспомнил, ему говорили, что это длится секунду, потом —	ничего. Ему пришла мысль о том, что всякий государственный человек есть герой.
Аполлон Аполлонович подумал о том, что он одинок, у него нет спутника жизни. Ему стало как-то по-детски печально и тихо — уютно. Навстречу ему бежал бедно одетый подросток-девушка лет шестнадцати, издали виделось очертание мужчины, идущего за ней. Аполлон Аполлонович приподнял цилиндр и предложил девушке проводить ее. Они шли — в безмолвии. Для нее Аполлон Аполлонович был не сенатор, а так себе — добрый старик. Над Петербургом розовело утро.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава пятая, в которой повествуется о господинчике с бородавкой у носа и о сардиннице ужасного содержания Николай Аполлонович и Павел Яковлевич Морковин шли по мосту. Николай Аполлонович знал, что его спутник говорил с его отцом. И — медлил прощаться. Павел Яковлевич сказал, что его все знают. — И назвал имена партийных знакомых Николая Аполлоновича. Они зашли в ресторанчик. Павел Яковлевич заказал две рюмки водки. И разговор продолжился. Павел Яковлевич признался, что домино — лишь предлог для знакомства. Но к прямому разговору переходить не хотел. Вначале Павел Яковлевич куражился и говорил о себе, что он незаконный сын Аполлона Аполлоновича, и они с Николаем Аполлоновичем братья. Затем сказал, что пошутил, что они с Николаем Аполлоновичем — братья по убеждению. «Откуда же вы можете знать мои убеждения?» — поинтересовался Николай Аполлонович. Его собеседник ответил, что он, Николай Аполлонович, убежденный террорист. А когда Николай Аполлонович возразил, что к террору у него отношение отрицательное, признался, что ему известно все: об узелочке, об Александре Ивановиче, о Софье Петровне. Николай Аполлонович был испуган. Павел Яковлевич сказал, что в охранное отделение он приставлен от партии. И сказал, что партия ожидает ответа. Они спускались вниз из зала ресторанчика. «А если я отклоню?» — спросил Николай Аполлонович. «Арестую», — был ответ. Павел Яковлевич признавал, что ведет себя жестоко. Сказал, что есть три выхода: арест, убийство, самоубийство.
Николай Аполлонович оказался в ужасном положении. Он вспомнил, как сам сеял в партийном кружке теории о безумии жалости, признавался в своем отвращении и враждебности к отцу. Сейчас он должен был что-то предпринять, но не понимал, что именно. Он нанял извозчика. И вдруг увидел шедшую по улице сухую фигурку и узнал в ней отца. Отец обернулся и сначала не узнал сидящего в пролетке юношу, затем они встретились взглядами и были смущены этой встречей. Извозчик обогнал пешехода, Николай Аполлонович вскоре был у дома. Он нетерпеливо дернул звонок, так как не хотел повстречаться с Аполлоном Аполлоновичем, который тоже был недалеко от дома. Тут к двери подъезда подбежал Аполлон Аполлонович. Николай Аполлонович почувствовал, что им овладело знакомое замешательство. Он соскочил со ступенек крыльца, избегая встречаться взглядом с родителем, пошел ему навстречу и пожелал доброго утра. Аполлон Аполлонович знал, что его сын — негодяй, но тем не менее отчего-то конфузился в его присутствии. Лакей Семеныч открыл дверь, они как-то бочком прошли в отверстие двери, смущаясь друг другом. Оба знали, что после инцидента на балу им предстоит разговор. Николай Аполлонович не знал, известна ли отцу история красного домино, которое открылось, когда он снял шинель. Теперь он стоял в своем красном домино, подав верхнюю одежду лакею. Аполлон Аполлонович с иронией смотрел на сына. Чувствовалось, объяснение назревало. Но вдруг Аполлон Аполлонович уронил карандашик. Николай Аполлонович, следуя навыку, бросился поднимать. Аполлон Аполлонович бросился упреждать. Споткнулся, упал, держась руками ступенек. Его голова оказалась прямо под рукой Николая Аполлоновича. Все длилось мгновение. Николай Аполлонович подал карандашик отцу. Тот почувствовал, что испугался собственного сына, и ему стало противно за себя — испугаться плоть от плоти своей — позорно. Он поблагодарил за карандаш и полетел вверх по лестнице. Николай Аполлонович остался один. В эту минуту к нему подошел лакей и рассказал ему о возвращении Анны Петровны, его матери. Он отнесся к этому на удивление нейтрально. В глаза ему бросился поблескивающий на стене шестопер. Николай Аполлонович понял, чего испугался отец. Негодяй, каким он был в его глазах, мог запросто снять со стены шестопер, размахнуться им и ударить по пульсом бьющей, какой-то рачьей шее. Он испугался этих своих мыслей. И бросился в бегство по комнатам, топоча каблуками. Аполлон Аполлонович был в гостиной, когда туда пулей влетел сын. Старик понял, что объяснение между ними некуда дальше откладывать и предложил сыну прийти к нему в кабинет.
Когда Аполлон Аполлонович ждал у себя в кабинете сына, к нему зашел Семеныч. Он сообщил, что барыня Анна Петровна вернулась из Испании в Петербург. Аполлон Аполлонович выдвинул ящик, вынул дюжину карандашиков (очень-очень дешевых). Взял пару в руки — и карандашики захрустели под пальцами. При этом он сохранял беспристрастный вид. Семеныч ушел. Аполлон Аполлонович помолодел на глазах и стал напевать романс времен своей молодости: «Уймитесь, волнения страсти».
На пороге кабинета появился Николай Аполлонович. Аполлон Аполлонович забыл, что хотел поговорить с ним про домино. Он заговорил о том, что вернулась Анна Петровна. Он был взволнован и смущен. Он говорил, что теперь их семейная ситуация может измениться. Он был взволнован, у него были грустные глаза. Николай Аполлонович проникся его чувствами и внезапно почувствовал порыв — чего?! — любви! К старому деспоту, обреченному разлететься на части. Рванулся к отцу, еще бы миг, и он пал бы перед ним, умоляя о прощении, но старик поджал свои губы и брезгливо помахал ручками: «Вы, милостивый государь, изволите водить меня за нос, вы мне не сын, вы —ужаснейший негодяй!»
Николай Аполлонович в гневе выскочил в коридор. В этот момент у него проснулось желание выполнить требование партии и тем самым отомстить отцу за такое обращение с собой. У себя в комнате он достал из ящика стола узелочек, который передал ему Александр Иванович. Стал его развязывать. Его изумление не имело границ. В узелке была коробка из-под конфет, перевязанная ленточкой. А когда он сорвал ленточку, то увидел в коробке вместо сладких конфет жестяночку. Попутно он заметил часовой механизм, приделанный сбоку. Пресечь ход механизма средств не было. Николай Аполлонович решил, что не будет поворачивать ключик. Но оттого ли, что дрогнули пальцы, и он почувствовал головокружение, но свалился в ту пропасть, которую пытался избегнуть: ключик медленно повернулся на час, потом на два часа, а Николай Аполлонович с испугу отбежал от сардинницы. Покосился на столик. Теперь он должен был или положить ее (например, в белой спаленке, где спал его отец) или раздавить под пятой. Последнего он сделать не мог, точно. Оставалось бросить ужасную сардинницу в Неву. Но на это еще есть время. Стоит повернуть ключик двадцать раз, как все отсрочится. Но он медлил, в бессилии опустился на кресло, его одолевал сон. В таком состоянии он сидел перед сардинницей. Ему снились странные сны, и во сне показалось, что он сам и есть бомба. Проснулся и с ужасом понял, что голова лежит на сардиннице. Опять в голове завертелось: что же делать? оставалась лишь четверть часа: повернуть? Ключик он повернул двадцать раз.
После этого он пошел к Александру Ивановичу. Встретил его на улице. Сказал, чтобы тот передал партии его, Николая Аполлоновича, слова о полном и бесповоротном отказе. Он говорил отрывисто, задыхаясь от гнева. Александр Иванович попросил его объясниться. Между ними состоялся бурный разговор. Александр Иванович не мог понять, что предосудительного было в его поступке, когда он предал ему на хранение узелок с бомбой? И добавил, что если ему неприятно держать узелок, он может его забрать. Николай Аполлонович ответил на это, что дело касается не только хранения узелка. Александр Иванович вспомнил: однажды в трактирчике важная партийная особа Липпанченко рассказывала, что Николай Аполлонович предложил им покончить с отцом. Особа прибавила, что партии остается только одно: отклонить. Неестественность в выборе жертвы, оттенок цинизма, граничащий с гнусностью — все это отозвалось на чувствительном сердце Александра Ивановича приступом омерзения. Тогда это казалось игрой захмелевшего мозга, а не трезвой действительностью. Николай Аполлонович был возмущен: «Требовать от меня... Чтобы я собственноручно...» Александр Иванович осторожно поинтересовался, не исходило ли предложение от него самого. «Я отца не любил. И не раз выражался... Но чтобы я?.. Никогда!» — был ответ. Александр Иванович сказал, что не знал о том, что Николай Аполлонович получил от партии подобное предложение. Его, Александра Ивановича, задача заключалась лишь в том, чтобы передать узелок на хранение. Они говорили о сыщике Морковине, который угрожал Николаю Аполлоновичу. И решили, что здесь не простая ошибка, а гнусное шарлатанство, призванное утопить выступление партии. Александр Иванович обещал навести справки и помочь все распутать.
Он прощается с Николаем Аполлоновичем и идет домой к Липпанченко, той самой важной особе, которая, собственно, и руководит делами партии. Липпанченко — это был псевдоним, под которым скрывалась особа. Александр Иванович знал, что особа хохочет над их общим делом. На все его протесты и крайние выводы особа отвечала тем, что трепала по плечу и вела его в трактир. «Я лодка, а вы — броненосец», — говорила особа. У Александра Ивановича оставалось тем не менее одно впечатление: если бы вдруг понадобилась серьезная помощь, ту помощь особа должна оказать. И сегодня представился случай. Особа, он верил, может распутать все. Но тон особы переменился, стал натянутым, обидным (таким тоном начальники учреждений встречают посетителей).
Александр Иванович излагал аблеуховский инцидент, и суровее становилась особа. Наконец особа сообщила, что является автором письма к Аблеухову. Это было сказано так, словно Александр Иванович это знал, но прикидывался незнающим. Особа сказала, что об Александре Ивановиче собираются факты. Его сидение в дворницкой в доме, где он снимает квартиру, дружба с дворником и заходящим к дворнику участковым писцом Воронковым, который на самом деле является сыщиком, — все это делает Александра Ивановича похожим на провокатора. «Не прикидывайтесь, будто роль Аблеухова и причины, заставившие казнить его таким поручением, вам неизвестны: расчетец был правильный: благородный, сын, де, ненавидит отца, собирается, де, отца укокошить, сам шныряет среди нас с рефератиками, собирает бумажки, коллекцию их преподносит папаше...» Александр Иванович убеждался, — да, да, Николай Аполлонович вел себя странно. Он отступил и ушел, хотя ему было нехорошо на душе.
Когда Александр Иванович вернулся домой, ему показалось, что его стерегут. Потом ему показалось, что к нему пришел господин Шишнарфнэ. Он стал с ним разговаривать, потом к нему пришел Медный Петр. Затем, наконец, пришел его сосед Степка, обнаружил Александра Ивановича в жару и в бреду, лежащего на кровати одетым в пальто. Сомнений не было: подкрадывалась белая горячка. Пока говорил со Степкой, казалось, оно поджидает за дверью. Выбежал на лестницу, — она была пустой, он подумал, что на дворике. Понял, что оно — в металлическом месте. И сразу вспомнил о деле, которое отлагательства не терпит. На углу перекрестка — дешевенький магазинчик: ножей, вилок, ножниц. Вошел. Не зная, что взять, засуетился, схватился рукою за зазубрины пилы. Хозяин обратил на него внимания, но Александр Иванович сказал, что пилою неудобно, попросил финский нож. Особа ответила: «Ножей нет». И подозрительно посмотрела на Александра Ивановича, который выбежал из дома в мятом пальтеце, в котором спал, и без шапки. Хозяин повернулся спиной. Сходство поразило Александра Ивановича. Он попросил ножницы. То, что собирался он сделать, было, в сущности: чирк! Он схватил ножницы и бросился вон из магазина.
Глава седьмая, или: происшествия серенького денька все еще продолжаются
Николай Аполлонович, расставшись с Александром Ивановичем, стоял у витрины и думал. Вставал остроумнейший, проработанный план. И сравнительно — план безопасный, но... подлый: да... подлый! Николай Аполлонович вздрогнул, откинувшись, вырвался, сам не зная, куда, потому что открылся: автор плана-то он... Николай Аполлонович вдруг услышал курлыканье летящих в небе журавлей, и ему захотелось на родину: в детскую. Тут он подумал, что напрасно замечтался. Время идет, а сардинница тикает. Прямо бы к столику, бережно завернуть в бумагу, в карман, да в Неву. Тут навстречу ему попался Сергей Сергеевич Лихутин, которого Николай Аполлонович едва признал в незнакомце в штатском и нелепом картузике. Лихутин был выбрит, это превратило знакомую физиономию в незнакомую. Лихутин сказал, что бросает службу по приватным причинам. О домино Николай Аполлонович позабыл. Сергей Сергеевич сказал, что с утра идет по следам Аблеухова. Был у него дома, ждал его у него в комнате, оставил записку, он требовал безотлагательного разговора. Николай Аполлонович имел намерение ускользнуть от него, ведь в столике тикала бомба, и время ее действия приближалось. Но поручик Лихутин шел за ним неотступно. Настаивал на разговоре. Они сели в пролетку. Николай Аполлонович сидел, завернувшись в свой плащ: позабыл, куда едет; и оставалось лишь чувство; он едет — насильно. В мгновение ока опять пронеслось то же все, что с утра пронеслось, в голове пролетел его план.
Подкинуть сардинницу, положить под подушку; иль — нет: иод матрасик. И... «Доброй ночи, папаша!» И ждать, когда грянет взрыв. Разыграть — до конца. Через сутки — акафист: склониться свечой. Через два дня всего следовать за катафалком на улицу. В сопровождении сановной свиты...; ту груду протащат по лестнице златогрудые, белоштанные старички. Восемь лысеньких старичков! И — да, да! Подать следствию показания, но такие, которые... на кого бы то ни было (разумеется, не намеренно)...: будет брошена тень. Когда Николай Аполлонович обрекал себя быть исполнителем казни во имя идеи, тот миг и явился созданием плана. К отцеубийству присоединилась ложь, и, что главное — подлость. Факт — он был чудовище, стая чудовищ!
После вечера у Цукатовых Аполлон Аполлонович был вычеркнут из кандидатского списка на исключительный пост. Начался закат карьеры Аблеухова. Ровно в десять часов Аполлон Аполлонович откушивал кофей. В столовую он вбегал — ледяной, строгий, выбритый, распространяя запах одеколона; царапая туфлями пол, сегодня же — к кофею приволокся в халате: не надушенный, не выбритый. На корреспонденцию — не взглянул, на приветствия слуг не ответил. В половине двенадцатого Аполлон Аполлонович, будто вспомнивши что-то, засуетился, напоминая белую мышь, и бисерными шажками пустился он в комнату, обаруживши под распахнутой полой халата кальсоны. Туда заглянул и лакей, чтобы напомнить, что поданы лошади. С изумлением рассматривал он, как от полочки к полочке по бархатистым, разостланным коврикам Аполлон Аполлонович перекатывал кабинетную лесенку. И взбирался по ней с опасностью для собственной жизни. Вскарабкавшись, на томах пробовал пыль. Он потребовал тряпок. Из Учреждения звонили трижды. Затем в парадной раздался звонок. По лестнице поднимался господин с бакенбардами, в вицмундире, с обтянутой талией, белых манжетах, звездой на груди, проводимый Семеновичем. Аполлон Аполлонович, запахнувшийся полой халата, выглядывал из-за статуи Ниобии. Когда его увидели, он сказал, что разбирает домашнюю библиотеку. Затем он понес и вовсе несусветную чушь, после которой стало ясно, что он повредился в уме. Вернувшись
в Учреждение, господин в вицмундире объявил всем, что Аполлон Аполлонович выходит в отставку. Неодолимое стремление повлекло Аполлона Аполлоновича в комнату сына. Незапертый письменный стол поразил его внимание, он подбежал к письменному столу и схватил на столе забытый портрет. Вдруг обнаружил, что держит в руках уже не портрет, а лежащий рядом предмет. Часовой механизм — в сардиннице? Предмет не понравился. Отнес его для более детального рассмотрения в гостиную. На китайский столик положил он тяжелый предмет, наклоняя над ним огромную лысую голову, над которой расширялся стеклом тонко расписанный ламповый абажур.
Николай Аполлонович, влетев в кабинетик Лихутина, грохнулся каблуками об пол. Сотрясение передалось в затылок, он невольно упал на колени. Бросился к креслу, чтобы в случае нападения забегать вокруг него или, вооружившись тем же креслом, его опрокинуть и броситься поскорее к окну (лучше грохнуться на улицу, разбив вдребезги стекла, чем оставаться наедине с... с...)...
Но едва он добежал до кресла, как горячее дыхание обожгло ему шею. Пятипалая лапа упала бы ему на плечо, но он вовремя перепрыгнул через кресло. Сергей Сергеевич что- то нечленораздельно выкрикивал своим страшным, изменившимся, осипшим после попытки самоубийства голосом. Николай Аполлонович пригнулся, и кулак пролетел над его головой в стену. Присев, он видел только две ноги, они были расставлены, и не раздумывая, он быстро прополз между двух ног, привскочил и бросился к двери. Но лапы с позором схватили его за сюртучную фалду, дорогая материя затрещала. Полоумный продолжал топать по диагонали по комнате, а Николай Аполлонович, распластавшись по стене, с ужасом наблюдал за его движениями. Полоумный больше не преследовал. Бешеный пароксизм разразился, теперь шел на убыль. Николай Аполлонович заковылял из угла, представляя собой довольно смешную фигуру в мундире с оторванной фалдой, в калошах, неснятом кашне.
Сергей Сергеевич опять принялся за старое. Среди непонятных, полубезумных, бредовых фраз сумасшедшего Николай Аполлонович обнаружил что-то знакомое. «Этому не бывать. Не бывать никогда». «Сергей Сергеевич! О чем вы?» — спросил Николай Аполлонович. «Как о чем? Да о бомбе...»
Тут ужасы перешли черту. Ему ничего не осталось, как ответить: «Я, Сергей Сергеевич, удивляюсь вам. Как вы могли поверить, чтобы я, чтобы я... Мне приписывать согласие на подлость. Я — не подлец... Я, Сергей Сергеевич, — кажется, не отпетый мошенник». Сергей Сергеевич сконфузился. Рассказал, что записку подкинули жене, она прочла и поделилась с ним. Николай Аполлонович освободился от грубого страха, стал вовсе бесстрашным и стал наступать: «Доносите, не верьте!» По его лицу катились слезы. «Право же, — раздалось у него за спиной и примиренно, и кротко, — «ошибся, не понял я». Николай Аполлонович уходил молча, прихрамывая. Упадая с плеча, волочился за ним фантастический плащ.
Липпанченко дома, со своей женой Зоей Захаровной сидели после ужина в комнате. Зоя Захаровна спрашивала его о чем-то, но он как ни в чем не бывало собирал пасьянсик. Из спальни Липпанченко звякнуло, будто там открывали окошко: кто бы это мог быть? Видно, Том, сенбернар.
Ей так и не удалось вызвать его на откровенный разговор. Рот Липпанченко разорвался в зевоте: «Ах, оставьте, к чему эти сцены?» — пробормотал он. Они посидели еще немного. Он взял скрипку и заиграл на ней и спел романс «не искушай меня без нужды». В молодые годы они подолгу певали тот романс.
Наконец, взяв свечу, он отправился в спальню. На потолке сидели тараканы. Он потопал к углу: за полотерною щеткою. Перед отходом ко сну он давил тараканов. Надавивши их кучу, отправлялся спать. Закрыл дверь на ключ, г Разделся. Сидел на постели теперь, волосатый и голый. Он погасил свечу. На фоне зеленой и будто бы купоросной стены — появилась фигурочка, в пальтеце; и белыми губами улыбалась, как клоун. Липпанченко с размаху расплющился на двери. Он забыл, что дверь заперта. Тут словно струя кипятка полоснула от лопаток до зада. Он понял: разрезали спину; едва это понял — почувствовал струю кипятка у , себя под пупком. Склонив голову над колыхавшимся животом, он сел, ощупывая текущие липкости — на животе и на простыне. Это было последним сознательным впечатлением обыденности. А тело сидело бессмысленно с упадающей на грудь головой и глазами уставилось в рассеченный живот; вдруг оно завалилось — животом в простыню; рука свесилась над окровавленным ковриком, отливая в луне рыжеватою шерстью; голова же с висящей челюстью откинулась по направлению к двери; глядела на дверь немигающим зрачком; на белеющей простыне проступал отпечаток пяти окровавленных пальцев; и толстая пятка торчала.
А утром вошли: но Липпанченко уже не было; была — лужа крови; был — труп; и фигурка, смеющаяся белым лицом; у нее были усики; они вздернулись; странно; мужчина на мертвеца сел верхом; он сжимал в руке ножницы; руку простер он, а по лицу — через нос, по губам — уползало пятно таракана.
Глава восьмая и последняя
Анна Петровна часами сидела в маленьком номерке своей гостиницы, уставившись на крапы обоев; и переводила глаза к окну. И звонила она, и появлялась какая-то вертунья. И Анна Петровна заказывала чай с сахаром и со сливками. И — никого, ничего: те же хохот, возня из соседнего номера, разговоры двух горничных — в коридоре. Вдруг раздался стук в дверь. Горничная подала ей визитную карточку. Анна Петровна была взволнована. Аполлон Аполлонович возник на пороге, они смотрели друг на друга, видя, как их обоих изменили эти два с половиной года.
Николай Аполлонович вернулся к себе домой и беспомощно заметался по комнате. Сардинницы нигде не было. В это время пришел Семеныч доложить ему, что в гостиной ждет его мать, Анна Петровна, они с Аполлоном Аполлоновичем только что изволили вернуться. Николай Аполлонович осмелился узнать у Семеныча, не видел ли он здесь детскую игрушку, сардинницу. Семеныч ответил отрицательно. И тон его был неуважительным. Семеныч был шокирован оторванной фалдой на пальто Николая Аполлоновича и его обеспокоенностью какой-то сардинницей в такой момент, от которого зависело все семейное благополучие.
Николай Аполлонович переменил одежду, привел себя в порядок, как мог быстро, и поспешил в гостиную. Он еще не осознал всей полноты ужаса, вытекающего из случайной пропажи сардинницы.
Анна Петровна и Аполлон Аполлонович решили, что завтра же она переезжает домой, а сегодня она приехала повидаться с сыном. Они были взволнованы объяснением друг с другом. Смущены и мало говорили.
Николай Аполлонович понимал, что бомбу нужно найти срочно, иначе может случиться беда. Но времени на поиски не было: Анна Петровна. Встреча сына и матери была такой трогательной, что этого не ожидал никто из присутствующих. Николай Аполлонович прижался к коленям матери и разразился рыданиями. Аполлон Аполлонович не ожидал этих чувств от холодного, скрытного сына. Он побежал за водой для него, заставил выпить. Едва Николай Аполлонович пришел в себя, вспомнил о сардиннице. Сказал, что ему минутку нужно побыть одному — и выбежал из гостиной. У себя в комнате он обнаружил лихутинскую записку и успокоился. Он вспомнил, что Лихутин был здесь. И, конечно, это именно он унес сардинницу. Увидел и унес. С облегчением опустился он в кресло. А потом, совершенно спокойный, вышел к обеду. Это был их первый за два с половиной года обед. Анна Петровна сияла от удовольствия. Аполлон Аполлонович словно помолодел. Николай Аполлонович появился к столу в студенческом сюртуке с воротником высочайших размеров. После обеда отец и сын ходили вдоль освещенного зала и тихонько беседовали. Николай Аполлонович поверить не мог, что все так естественно случилось — без объяснения, без бури, без исповедей — этот шепот в углу, эта ласка. Родители обсуждали, не поехать ли им весной в Пролетное, их имение, в котором Аполлон Аполлонович не был лет двадцать. Аполлон Аполлонович, освобождаясь от службы, впервые вспомнил: уездные, сиротливые дали, дымок деревенек, и — галку. Ему захотелось все это увидеть.
Николай Аполлонович вызвался довести свою мать до гостиницы; выходя из гостиной, он повернулся всем корпусом на отца; из качалки — увидел он (так ему показалось) — грустнеющий взор, на него устремленный; да, Аполлон Аполлонович, сидя в качалке, качалку раскачивал: это было последним сознательным восприятием; собственно говоря: более он отца не видел; и на море, и на горах, в городах, — в ослепительных залах значительных европейских музеев — тот взгляд ему помнился; и казалося: Аполлон Аполлонович там прощался сознательно — мановением головы и движением ноги: старое лицо и тихие скрипы качалки; и — взгляд, взгляд!
Свою мать проводил до гостиницы; после — свернул он на Мойку; на окнах квартирки был мрак, Лихугиных не было, делать нечего: он повернул домой.
Уже в спальне по привычке снял часики, на них посмотрел: три часа. Тут его уверенность куда-то пропала. Ему стало страшно. Он ясно где-то слышал тиканье, не мог понять, где. Потом понял, что это тикают им же снятые часы. Но ему все равно было страшно. Он не помнил точно часа и минуты, когда часовой механизм должен привести в действие бомбу. У него не было больше сил ее искать, он просто вышел в коридор и, отойдя в уголок, уселся на корточках. Очнулся он от скользкого прикосновения ко лбу. Увидел слюнявую морду бульдожки, вилявшего хвостиком. Он равнодушно отстранил бульдожку и поплелся к себе. Подходя к постели, он вдруг услышал грохот и понял все.
Звук был ни с чем не сравнимый, оглушительный и глухой; с металлическим, басовым, тяготящим оттенком; и все потом замерло. Скоро послышались голоса, топот босых ног, тихое подвывание бульдожки. Николай Аполлонович вышел из комнаты, двери не было, дом наполнили лимонно-желтые дымы. Николай Аполлонович, сам не зная зачем, побежал от провала обратно. Попал, сам не зная, куда. Увидел Аполлона Аполлоновича, про которого в этот момент все забыли. Тот сидел на постели, поджимая желтевшие ножки к груди, и плакал. До надсаду, до хрипу. И некому было его успокоить. Николай Аноллонович бросился к бессильному тельцу: бросается мамка к трехлетней упавшей каплюшке, которую ей поручили, про которую позабыла она, но бессильное тельце-каплюшка — при виде бегущего, как подскочит с подушки и руками замашет: с неописуемым ужасом и недетскою резвостью. И — как пустится в бегство из комнаты, проскочив в коридор! Николай Аполлонович помчался следом, пытаясь что-то сказать на бегу. Аполлон Аполлонович закрылся от него в туалете. Николай Аполлонович колотился в эту дверь и кричал, пока не охрип: «Пустите». И—упал перед дверью, лишившись чувств. Топотом , набежали лакеи, поволокли его в комнату.
Пока шло разбирательство по этому делу, Николай Аполлонович лежал в горячке. В ход были пущены связи, никого не наказали. Когда же Николай Аполлонович пришел в себя, то увидел: он — с матерью. Аполлон Аполлонович перебрался в деревню, взяв бессрочный отпуск, из отпуска вышел в отставку. Сыну же приготовил: заграничный паспорт и деньги. Аблеухова Анна Петровна сопровождала Николеньку. Только летом вернулась она: Николай Аполлонович не возвращался в Россию до самой кончины родителя.



Поиск
В нашей базе 2000 кратких изложений

Сохранить себе