Краткое содержание > Бондарев > БЕРЕГ НОВЫЙ ПЕРЕСКАЗ
БЕРЕГ НОВЫЙ ПЕРЕСКАЗ - краткое содержание


Краткое изложение и пересказ произведения по главам БЕРЕГ НОВЫЙ ПЕРЕСКАЗ

Писатель Вадим Никитин и его друг Платон Самсонов (тоже писатель) летят в самолете из Москвы в Гамбург. Никитин получил приглашение от литературного клуба Гамбурга и его руководителя Эммы Герберт посетить Германию. Цель поездки — принять участие в публичных дискуссиях о книгах Никитина, переведенных на немецкий язык. Издательство Карла Вебера, представляющее романы Никитина на немецком рынке, получает крупные прибыли, так как книги быстро раскупаются, интерес к ним огромен. Поскольку госпожа Герберт в официальном приглашении упоминает, что возможен приезд Никитина с переводчиком, Никитин предлагает своему другу Самсонову сопровождать его (Самсонов хорошо знает немецкий язык). «При всей разительной несхожести манер — жесткой эмоциональности, нервной обнаженности Никитина и спокойной, выверенной прозы Самсонова... их постоянно тянуло друг к другу — это объединенная одним опытом судьба поколения военных лет... Самсонов работал чрезвычайно медленно, по строчкам, по абзацу в день, в сомнениях выдавливал слова с трудолюбивой мукой, веря и не веря в их силу... при этом был всегда тонок, особо прелестен конец вещи, последние главы... Никитин писал легче, быстрее, независимо от нескончаемой правки, и если процесс работы Самсонова можно было назвать мучительной каторгой (четыре часа в день), то его работа была каторгой двойной по протяженности, но все же сладкой». Самсонов высоко ценит Никитина как писателя. Он с ласковой иронией подтрунивает над тем, что, окруженный вниманием западных поклонниц вроде госпожи Герберт, Никитин «вознесется в гордыне и выпрыгнет из штанов».
Эмма Герберт, «довольно высокая, в темном костюме женщина лет сорока, с прядями чистой, аккуратной седины в каштановых волосах», встречает писателей в аэропорту, устраивает в уютной гостинице, выдает авторский гонорар Никитину (три с половиной тысячи марок), а также деньги на карманные расходы обоим гостям. Она изо всех сил старается сделать пребывание друзей в Германии как можно более приятным, приглашает в ресторан, затем к себе в гости. При этом заметна некоторая нервозность в ее поведении. В частности она несколько раз настойчиво выспрашивает у Никитина, бывал ли он раньше в Германии (и конкретно в Гамбурге) и при каких обстоятельствах. Усмотрев в таком пристальном интересе к его прошлому подвох, Никитин настораживается и отвечает односложно. Дело в том, что он был в составе советских войск, освобождавших Берлин от фашистов. Эту тему в сложившихся обстоятельствах (когда немецкая сторона в лице госпожи Герберт так внимательна к нему) Никитин не хотел бы затрагивать.
Вдвоем с Самсоновым Никитин отправляется гулять по городу в поисках памятника погибшим на войне. У памятника множество венков, на гранитной плите надпись: «Германия останется, даже если мы все погибнем». У памятника Никитиным овладевают воспоминания о последних днях войны. Никитин служил в артиллерии, командовал взводом на батарее. Он словно вновь слышит выстрелы орудия, видит застрявший в ветвях сосны перерубленный пополам торс командира второго взвода Шиканова, который успел выйти на позицию первым и поплатился за это жизнью (хотя это должен был сделать Никитин, который остался жив). Кроме того, Никитин всю жизнь чувствует и свою косвенную вину за гибель лейтенанта Штокалова. Самсонов и Никитин вглядываются в лица людей на улицах Гамбурга, задаваясь вопросом: кто из этих спокойных добропорядочных немцев служил в рядах фашистской армии и стрелял в них, советских солдат. Друзья приходят к выводу, что, видимо, сражался против них каждый, кому на данный момент больше сорока двух лет. Они представляют окружающих немцев в фашистских мундирах, задумываются, внушают ли они молодым людям мысль о былом величии третьего рейха. Писатели видят, как мальчик лет одиннадцати, жуя жвачку, лениво прохаживается по каменным плитам памятника, балансирует по краю парапета, «как на спортивной площадке», топчет лепестки, нападавшие с венков.
Друзья едут на улицу Реепербан. «Все говорило здесь о жизни иной, праздной, неестественно возбужденной, необычной, кем-то придуманной (на один вечер, на одну ночь, на один час) для туристов и торговых моряков... секс, вино и увеселения... Это было какое-то перемешанное обилие женской плоти, обнаженная тайна напоказ, разъедающий толчок смещенного воображения, ядовито и искусственно создавшего сцены в нарочитом по своему бесстыдству уличном театре для заходивших сюда любителей эротического забвения». Никитина и Самсонова заманивает в один из бесчисленных стриптиз-баров швейцар, обещающий затри марки безобидный показ новых французских порно-фильмов. Однако, присев за столик, писатели тут же обнаруживают рядом с собой двух проституток, которые заказывают дорогое вино и принимаются, не дожидаясь приглашения, на все лады предлагать себя (показывать грудь, уверять, что имеют справки от гинеколога, рассказывать, что умеют воплощать любые сексуальные фантазии). Сообразив, что их обманули, охваченные «брезгливым страхом» от своего «двусмысленного положения», Никитин и Самсонов требуют счет. Заплатив крупную сумму (триста марок вместо трех) за вино, которого они не пили, писатели бегом бросаются прочь. Самсонов порывается сам заплатить «за свой идиотизм», но Никитин берет «непредвиденный расход» на себя, успокаивает Самсонова, что они еще дешево отделались. «Все случившееся было примитивно разыгранным насилием, не имеющим никаких доказательств и улик... 
Виновных не было, вернее, они были: два зашедших в бар иностранца, желающих развлечься и позволивших себя ограбить, унизить, ударить».
После этого Никитин вспоминает, как точно так же бездарно распорядился своим самым первым гонораром в три тысячи рублей за напечатанный в журнале рассказ. Он был очень молод, снимал комнатку в Москве на Павелецкой. Увидев в киоске журнал со своим рассказом, гордый Никитин покупает сразу три экземпляра. К нему подходит молодой поэт Василий Вихров, поздравляет, называет «тапантищем», предлагает «обмыть» первую публикацию. «Растроганный наплывом восторга и доброты», Никитин соглашается, отправляется с Вихровым в ресторан, где тот читает ему свои стихи и все время хвалит талант Никитина. Не в силах расстаться с приятелем и вернуться к обыденности, Никитин решает продлить праздник, приглашает Вихрова в другое кафе и везде за все платит. Он рассуждает о Бунине, заказывает шампанское, бросает щедрые чаевые, угощает буфетчицу шоколадом, а посетителей кафе — коньяком. Затем они отправляются кататься на речном трамвайчике и снова пьют и рассуждают о смысле жизни и великой русской литературе. Абсолютно пьяный, но счастливый оттого, что его талант оценен и признан, Никитин около полуночи сажает Вихрова в такси, оплачивая его поездку, и пешком идет домой. По дороге его окружают хулиганы. Приняв их за бедных студентов, Никитин (еще день назад испытывавший нужду) хочет купить им сигарет, угостить вином, поговорить о жизни. Один из парней достает нож и вырывает зажатую в кулаке Никитина пятидесятирублевку. Никитин бросается на него с кулаками, кричит, что сейчас узнает, «стрелял ли тот по танкам». Всех их забирают в милицию. Никитин настолько пьян, что не в состоянии оправдаться. Парень представляет ситуацию таким образом, что пьяный Никитин ограбил его. Тот только мычит в ответ и истерично смеется. Никитин понимает, как нелепо прозвучит его объяснение случившегося: «Мне хотелось быть добрым». Из милиции Никитина вызволяет под свое поручительство его квартирная хозяйка Мария Павловна. Никитин трезвеет, ему безумно стыдно, он благодарен Марии Павловне. Никитин лезет в карман за деньгами, чтобы отдать хозяйке долги за квартиру, но обнаруживает, что у него осталась только какая-то мелочь. Он сует остатки в руки Марии Павловне, но она отказывается, обещая еще подождать, и ведет его, униженного и проклинающего свою глупость, домой — ставить холодный компресс.
В гостях у Эммы Герберт, кроме русских писателей, присутствует господин Дицман, главный редактор издательства «Вебер», сам Карл Вебер и его очаровательная молодая жена, актриса и певица Лота Титтель. Никитина, занятого беседой с Дицманом о разности политических систем Востока и Запада, не покидает странное ощущение, будто он где-то видел госпожу Герберт раньше. Его смущает ее пристальный взгляд и немного виноватая улыбка, ему кажется, что радушная хозяйка, трогательно оберегающая его от проблем и неприятностей на земле Германии, чего-то не договаривает. Дицман поднимает тост за мир между интеллигенцией. Вебер добродушно замечает, что интеллектуальные беседы — это очень хорошо, но зарабатывать деньги надо на детективах, рекламе, телепрограммах «на спрос». По его словам, для немцев это «гораздо больше, чем словесные закавычки интеллектуалов», их «заумная болтовня». Лота не одобряет политики «оглупления», которую проводит на телевидении и в книжном бизнесе Вебер, но не готова отказаться от всех тех бесчисленных благ, которыми имеет возможность пользоваться на деньги своего прагматичного мужа. Лоту возмущает насаждаемый американцами вещизм: «Никто не желает как следует ни о чем подумать! Все думают день и ночь о холодильниках и машинах — и хотят делать деньги, как б Америке!» Карл Вебер вспоминает, как его освободили из концентрационного лагеря американские солдаты. Тогда никто не думал о деньгах — «пьяное ощущение жизни — и больше ничего!» Дицман старается вызвать собравшихся на откровенность относительно вопроса о роли интеллигенции в становлении фашистского режима в Германии. Самсонов замечает, что «нацистский аппарат на десять процентов состоял из интеллигенции». Самсонов напоминает Дицману, что тот сам служил в гитлеровском вермахте, будучи совсем мальчишкой, спрашивает Дицмана, сколько русских солдат он убил. Оставив вопрос без ответа, Дицман фантазирует, что могло бы случиться, встреть он во время войны на поле боя того же Самсонова или Никитина. Дицман призывает спорщиков не упрекать друг друга в грехах прошлого, ведь так им никогда не найти «общечеловеческую истину». Почему-то Дицман уверен, что как раз Никитин, очень молодой человек в годы войны, не убил бы его, «тоже мальчишку... или какую-нибудь немецкую девушку». Эмма Герберт вполголоса уговаривает Дицмана сменить тему и перестать пить. Неожиданно Дицман, словно вняв ее уговорам, поднимается, прощается с гостями и направляется к выходу. Собираются уезжать и Вебер с Лотой, и русские писатели. Хозяйка никого не задерживает, кроме Никитина. Он остается с ней наедине. Эмма ни с того ни с сего показывает Никитину семейные альбомы с фотографиями, настойчиво интересуется, не знаком ли ему дом на снимках. Никитин решительно отвечает, что дом он не узнает, хотя уже понял, к чему клонит госпожа Герберт. На фотографии — дом, в котором Никитин и его солдаты провели последние дни войны, а возле дома стоит девушка — первая любовь лейтенанта Никитина, немка Эмма, госпожа Герберт в юности.
В начале мая 1945 года батарея, в которой Никитин командовал вторым взводом, выводится в пригород Берлина. По причине ранения командира батареи Гранатурова временное командование принял на себя командир первого взвода лейтенант Андрей Княжко — человек кристальной честности и порядочности, высоко дисциплинированный и абсолютно неподкупный. Всем уже понятно, что война кончилась, хотя официально капитуляция еще не подписана. Однако солдаты совершенно «расслабились» — не выставляют караулов, где-то пропадают по ночам. Особенно «отличается» командир третьего орудия сержант Меженин. Его «считали везучим бабником, неисправимым сердцеедом, повсюду заводившим неизменно удачливые связи, стоило лишь батарее задержаться на день или на два под крышами... Его лицо было бы красивым, если бы не нагловатая полуухмылка...» Меженин приносит ящик часов и мешок немецких денег — пасхальные подарки немецким солдатам, которые он обнаружил в разбитой машине на шоссе. Никитин, к неудовольствию Меженина, приказывает часы раздать солдатам, у которых их нет, а деньги сжечь. Сам Никитин «командовал людьми, но не умел, как это умели многие солдаты, развести костер на ветреном морозе, не мог сварить по неписаным правилам суп на костре, ловко растопить в хате печку, переночевать с женщиной или, накрывшись плащ-палаткой, «проверить» улей на пасеке пустой деревни, выкачав необъяснимым способом полное ведро меда... Однако он научился необходимой грубоватости, командному голосу, офицерскому самолюбию и тем крепким и спасительным в бою словечкам, которые уравнивали его со всеми». Никитин замечает, что Меженин «недобр» к нему. Он иногда весьма некстати напоминает лейтенанту о Житомире. Тогда, в сорок третьем, Никитин, не найдя Меженина возле орудий, обнаружил его в соседнем доме, пьяного, без гимнастерки, с двумя женщинами в обнимку. Никитин приказал Меженину немедленно явиться во взвод, но тот объяснил, что хочет сперва «побывать в раю», и предложил «поделиться» с лейтенантом. Меженин, не таясь, посмеивается над своим командиром, поскольку тот «бабу ни разу в жизни не трогал». Никитин ничего не смог поделать с сержантом и ушел один. Меженин появился на батарее только вечером, просил прощения у Никитина, товарищам сказал, что был в медсанбате, а Никитин, «почти необъяснимо промолчав, долго пытался убедить себя впоследствии, что простил Меженину страшное прегрешение на войне только потому, что взвод тогда не понес потерь, и потому, что Меженин не был трусом, считался лучшим командиром орудия в батарее».
Командир батареи Гранатуров, официально находящийся на долечивании, посещает солдат в сопровождении лейтенанта медицинской службы Гали Аксеновой. Галя любит Княжко, но тот ведет себя по отношению к ней «вежливо и жестоко». Полгода назад Княжко лечился в госпитале, где и завязались его отношения с Галей. Некоторое время спустя Гранатуров в отсутствие Гали хвастался своей победой над ней и показывал Галину фотографию, которую она якобы подарила ему на память. Княжко, ни слова не говоря, вскочил, наставил на Гранатурова оружие, потребовал извинений. Никитин с трудом разнял их. Гранатуров признался, что пошутил, но назвал Княжко собакой на сене — «заморочил голову бабе — и ни хрена».
Галя оставляет Гранатурова по его просьбе на батарее, уходит в медсанбат. Никитин провожает ее до ворот, стараясь добрыми словами на прощание сгладить сухость и показное равнодушие Княжко. Возвращаясь, Никитин слышит из своей комнаты приглушенные крики на немецком языке. Он врывается в комнату и видит, как Меженин прижимает к кровати молоденькую девушку. Вначале тот хрипло просит Никитина уйти (не мешать «мужскому делу»), но потом принимается выдавать немку за шпионку и демонстративно «допрашивать» ее. Никитин заставляет Меженина отвести немку к Гранатурову. Тому уже представлен брат девушки, которого поймали солдаты в саду дома. Гранатуров требует, чтобы Княжко допросил пленных, поскольку он хорошо знает немецкий язык. Княжко холодно-вежливо напоминает, что официально Гранатуров должен находиться в госпитале, так что по-прежнему командир, принимающий все решения на батарее, — он,
Княжко. Юноша и девушка, Курт и Эмма, называют себя хозяевами дома. Курт был в вервольфе, но в боях не участвовал. Эмма с приходом русских перебралась жить к подруге. Курт нашел Эмму, и они решили забрать вещи, бросить дом и перебраться в Гамбург к деду. Гранатуров и Меженин склоняются к тому, что над пленными надо учинить расправу, поскольку они наверняка шпионы. Курт выглядит совершенно растерянным, а Эмма плачет и умоляет поверить им и не расстреливать брата. Княжко, демонстративно не обращая внимания на Гра- натурова, заявляет Никитину, что у него нет желания воевать с грудными детьми, и отпускает обоих пленных, невзирая на очевидное неодобрение Гранатурова и Меженина.
На заре Никитин просыпается от негромкого стука в дверь. Решив, что это Ушатиков, ординарец, он разрешает войти. Входит Эмма в халатике с подносом, на котором стоит чашка кофе для Никитина. Эмма начинает что-то говорить, благодарить Никитина, но тот, плохо зная язык, почти ничего не понимает. Эмма забирается к нему под одеяло, твердит, что не хочет, чтобы «это» сделали солдаты и сержант. Никитин пытается сообразить, как же это может произойти между немкой и русским офицером, но «испытывая стыд, растерянность от своей нерешительности и преодолевая унижение нерешительности, убеждая себя, что это уже никогда не повторится в его жизни», обнимает и целует девушку, лежащую с ним в одной постели. «Он понимал, что с ним происходит что-то нереальное, отчаянное, похожее на предательство, на преступление, совершенное во сне». Никитин вспоминает, как несколько лет назад на войне впервые имел отношения с женщиной. Женщину ту он не любил, не помнил ее лица и имени, «не почувствовал желаемого облегчения в неумелых и торопливых объятиях». Они попали в окружение, и женщина погибла, а Никитин спасся. Каждый раз при воспоминании о ней Никитину кажется, что это он косвенно виновен в ее гибели.
Утром (Эмма уже ушла) вместо Ушатикова в комнату лейтенанта входит Меженин. Меженин заявляет, что вчера Эмма сама «уложила» Меженина на себя, так что он чист. Меженин интересуется, почему плохо спал Никитин (у него круги под глазами), говорит, что видел у него немку. Меженин предлагает сделку: он не донесет на Никитина («за связь с немочкой офицера по шерстке не погладят»), но взамен тот не будет «давить» на него, т. е. закроет глаза на вольности, которые себе позволяет Меженин. Никитин заявляет, что больше никаких «спокойненьких дел, вроде житомирских, не будет», и отсылает Меженина во взвод.
Андрей Княжко, невзирая на общее расслабленное настроение, старается поддерживать взвод в боевой форме. «Рукопашный и штыковой бой, приемы его, ни разу не использованные в батарее ни одним солдатом на передовой, ни самим Княжко, были, по его убеждению, необходимой тренировкой для физической закалки тела, заученной еще в пехотном училище... это действо могло показаться смешным — ненужной игрой, праздными упражнениями, но в движениях Княжко была такая фантастическая сила ненависти, такая пугающая ярость схватки, что ощущение нарочитости тут же исчезло».
Неожиданно на позиции батареи из леса выходит какая-то разбитая немецкая часть. Батарея приводится командирами в боевую готовность, начинает преследовать немцев. Меженин зло иронизирует по адресу лейтенантов, которые ради своего никому не нужного геройства и «орденков лишних» заставляют солдат идти на смерть, когда война уже фактически окончена. На лице его страх. Меженин с ненавистью называет Княжко и Никитина «молокососами» и «интеллигентами». При этом Никитин и сам чувствует, что не хочет боя. Однако спокойный, подтянутый Княжко настроен иначе. Ему необходимо догнать вражеские самоходки, которые, отходя, взорвали за собой мост. Батарея открывает огонь по дому, в котором укрылись фашисты. Стрельба Меженина отличается фантастической меткостью, он сам наводит орудие. Из окна дома выбрасывают белый флаг. Княжко, подняв в ответ над головой белый платок, направляется один к дому вести переговоры. Он намерен прекратить бой и избежать ненужных жертв с обеих сторон (хотя явное преимущество у русских, а немцы фактически обречены). Все потрясены, слышатся вопросы: «Он что? Ангел у вас? Святой? Да кому это нужно?» Неожиданно белый флаг в окне дома исчезает. Оттуда раздается предательский выстрел. Княжко убит наповал. Никитин в бешенстве приказывает открыть огонь из всех орудий. Когда кончаются снаряды, он вместе с Межениным кидается к Княжко, пытается спасти его, но тот мертв. Подъезжает медсанбатовский «оппель», из которого выходят Гранатуров и Галя. Меженин рассказывает, как все было, окаменевшая от горя Галя молчит. Солдаты пригоняют к Гранатурову пленных — мальчишек-вервольфовцев и их предводителя, «ширококостно-квадратного бородатого немца», который в бессильной злобе выкрикивает какие-то оскорбления в адрес русских. Короткой очередью Меженин убивает немца, мстя за Княжко, затем оборачивается к остальным вервольфовцам. Никитин пытается удержать его, но Гранатуров приказывает Никитину покинуть позицию, сопровождать Галю. Перед уходом Никитин кричит, что если Гранатуров расстреляет пленных, то ответит перед трибуналом. Гранатуров, сдерживая себя, ругает Никитина «интеллигентом», но приказывает не расстреливать немцев. Галя смотрит на Никитина с брезгливым отвращением, говорит, что Княжко погиб, «а ведь он был лучшим из всех них».














Вечером вся батарея пьет, в молчании оплакивая погибшего лейтенанта. Гранатуров по-дружески просит Никитина написать родным о гибели Княжко, «только так, чтоб внушительней было». Никитин отказывается сочинять красивую сказочку, повторяет, что они все в ответе за гибель Княжко. Пожилой сержант Зыкин обвиняет Меженина в убийстве безоружного немца, говорит, что не сможет теперь Меженина уважать. Гранатуров приказывает всем замолчать, и заявляет, что немца расстреляли по его приказу. Он объясняет, что Княжко пожалел «этих сосунков», повел себя как рыцарь, а они-то его в ответ не пожалели. Гранатуров говорит, что Княжко сам искал смерти, и показывает Никитину письмо Княжко к Гале. Из письма следует, что Галя обвиняла Андрея в трусости перед женщиной и презрении к ней, или же в отношении к женщинам «по-книжному». В письме Княжко вспоминает, как был влюблен в девушек Тургенева и Наташу Ростову, называет военную любовь пошлой и грязной, утверждает, что не станет смешиваться с «омерзительными полковыми донжуанами». По его мысли, ни он, ни Галя не имеют права любить друг друга, поскольку на войне «ничего по-книжному не бывает». Письмо выдержано в свойственном Княжко холодном вежливом тоне и призвано развеять любые Галины иллюзии на счет Андрея.
Ночью Никитин плачет, ему снится кошмар, что по приказу Меженина его хоронят живьем. Во сне ему слышится полный сострадания голос Эммы, Никитин «рванулся к этому голосу, шепчущему из живого мира». Очнувшись, Никитин замечает, что рядом с ним лежит Эмма. Она плачет, осыпает его поцелуями, шепчет извинения. Никитин понимает, что он никого не предал, что она не лжет, а действительно его любит. Утром в комнату влетает бабочка. «Никитин впервые за войну видел этот живой осколочек когда-то бывшего зеленого и милого дачного лета». Эмма сравнивает их обоих с этой бабочкой — мимолетной, не властной над своей судьбой. В дверь стучит Ушатиков, объявляет, что Никитина вызывает Гранатуров.
Гранатуров требует, чтобы Никитин отдал письмо Княжко Гале. Тот отвечает, что письмо привиделось пьяному Гранатурову, что оно никогда не существовало. Стоящая поодаль Галя говорит, что она не хочет знать, что было в письме, и не верит Гранатурову. Тогда Гранатуров отступается, но задает Никитину при Гале вопрос о том, насколько успешно ведет Никитин войну с немкой в постели. Он напоминает, что брат Эммы Курт скрылся, возможно, навел на них самоходки, в результате чего погиб Княжко. Гранатуров (видимо, по доносу Меженина) обвиняет Никитина в попытке изнасиловать Эмму в мансарде, а затем свалить вину на сержанта. Галя кричит на Гранатурова, называет его взбесившимся животным, упоминает, что то, что было между нею и Гранатуровым, она считает ошибкой, Никитин понимает, что тогда, при Княжко, показывая Галину фотографию и рассказывая о своей победе над ней, Гранатуров вовсе не бравировал. Гранатуров требует, чтобы Никитин написал рапорт в смерш о своих отношениях с Эммой. Галя признается Никитину, что искренне любила Княжко, но он был слишком молод и не мог поступиться «книжными» принципами.
Во время завтрака Никитин заявляет Меженину, что не желает больше «видеть его рожу» в своем взводе. Он обвиняет Меженина в трусости и гибели Княжко. Никитин обещает всадить пулю Меженину в голову — «за все... за Житомир, за Княжко, за всю ложь и грязь». Сержант Зыкин, пытаясь погасить конфликт, спокойно спрашивает Никитина, стоит ли «из- за такого дерьма в штрафной идти». Меженин принимается кричать и угрожать, бросает в Никитина стулом. Тот дважды стреляет в Меженина, затем отправляется доложить о своем поступке. Никитина догоняет Гранатуров, отчаянно ругает «интеллигента» за «подражание Княжко», за глупое желание «пострадать за правду», «исковеркать себе жизнь». Он арестовывает Никитина, а сам на своей машине мчится с раненым Межениным в госпиталь. Гранатуров строго-настрого приказывает солдатам хранить молчание о том, что на самом деле произошло на батарее.
Запертый и обезоруженный, Никитин вспоминает, как однажды пытался спасти и не смог (не хватило сил вытянуть из полыньи) раненого лейтенанта Штокалова. Он чувствует свою вину за его гибель, а на сей раз — в случае с Межениным — считает, что поступил абсолютно правильно. Караульный Ушатиков искренне, как-то «по-бабьи» сочувствует Никитину, да и остальные солдаты целиком на стороне своего лейтенанта. Они считают, что Никитину не стоило связываться с Межениным: «всю жизнь молодую вам Меженин свихнул». Ушатиков дает Никитину закурить, говорит, что Эмму Гранатуров запретил выпускать из дому, а она все пытается пробраться к Никитину. Никитин уговаривает Ушатикова пропустить девушку к нему, чтобы объяснить ей, что «не она виновата во всем». Ушатиков ради него нарушает Устав, идет на преступление. Оказавшись наедине с Эммой, Никитин пытается объяснить ей, что он, советский офицер, не имеет права на любовь на войне с немкой, но если бы он встретил ее в России, все сложилось бы иначе. Он признается Эмме в любви, повторяет, что она не имеет никакого отношения к его стычке с Межениным. Молодые люди пишут на листке бумаги свои имена и слова любви. Эмма повторяет признание по-русски, плачет, обещает не забывать «своего Вадима».
Ушатиков предупреждает Никитина, что свидание надо срочно закончить — вернулся Гранатуров. Он, решив замять инцедент, освобождает Никитина из-под ареста: объявлена тревога, батарея срочно перебрасывается в Прагу, где началось восстание. В штабе Гранатуров представил свою версию произошедшего на батарее: Меженин не выполнил приказа Никитина, и тот применил сгоряча оружие, но затем раскаялся. Меженин обещал отстаивать эту версию и спасать Никитина. Но Никитин и тут продолжает «чистоплюйничать» и отстаивать свои принципы: в случае вызова его в штаб, он изложит правду. Однако вызова не следует. Никитин заканчивает войну в звании лейтенанта.
Никитин рассказывает Самсонову, кто такая госпожа Герберт. Тот резко осуждает поведение Никитина, говорит, что мимолетный военный роман давно пора забыть и не создавать себе проблем в настоящем — он подозревает, что Дицман и госпожа Герберт втягивают Никитина в какую-то политическую игру, где его давняя связь с немкой может стать поводом для шантажа. Самсонов предлагает Никитину немедленно вылетать в Москву и с Эммой больше не общаться. Никитин отказывается.
Дицман — ведущий публичной дискуссии с Никитиным и Самсоновым. Он называет ее «диалогом между Востоком и Западом». Поступают писателям и вопросы из зала. Дицман очень напорист и категоричен, он ставит острые вопросы, выводит собеседников из равновесия — ратует за преимущества капиталистической системы перед социалистической. Дицман утверждает, что при капитализме нет ограничений для личности, и можно высвобождать свои комплексы — в частности, сексуальные. По его мнению, институт брака давно устарел, а вместе с ним устарели и «древние догмы» и идеалы, проповедуемые в Советском Союзе. «Русские мечтают держаться на двух китах — всеобщего равенства и ожидания стереотипных равных благ для каждого, в то время как западный мир продолжает держаться на трех китах — спорте, сексе и телевизоре. И есть еще один мерзкий китенок — политика». Дицман полагает, что все догмы рухнут, едва советских людей накроет волна западного вещизма. По его мнению, испытания миром вещей не выдерживает вообще ни одно нормальное общество — сразу рушатся абстрактные идеалы и появляются стяжательские цели. Дицман не считает, что следует травить коммунистов и запрещать партии — достаточно предоставить политические системы самим себе, и люди самостоятельно сделают выбор, какая из систем лучше. Дицман приводит в пример жизнь в ГДР, где этнически и культурно такие же немцы, как и в Западной Германии, живут значительно хуже в материальном отношении. В ответ Самсонов с Никитиным убежденно утверждают, что в недалеком будущем восточные немцы будут жить «во всех смыслах лучше».
Никитин называет социализм «познанием с ожиданием радости, освобождением из плена страха, познанием истинной свободы», а капитализм — «роковым познанием». Дицман задает провокационный вопрос — почему, в таком случае, свобода писателя в СССР понимается как обязанность воспевать советское общество. Он спрашивает, может ли советский писатель критиковать свое правительство. Никитин отшучивается, говоря, что это дело фельетонистов. В заключение Дицман задает Никитину «личный вопрос» — испытывает ли тот прежнюю ненависть к немцам, имея в виду его военный опыт. Никитин называет всякий национализм «последним прибежищем подлеца», утверждает, что «народ никогда не виноват».
После дискуссии Дицман и Лота приглашают Эмму, Никитина и Самсонова в стильный ресторан «Веселая сова». В то время как Дицман и Самсонов продолжают полушутя пикироваться по вопросам нравственности и невинности, Эмма и Никитин молчат и лишь изредка обмениваются долгими взглядами. Хозяин ресторана удостаивает советских писателей чести выпить с ним «настоящей русской водки». Хозяин твердит, что он — клоун в своем ресторанчике, ему просто надо, чтобы людям было весело и хорошо. Под влиянием выпитого и невзирая на недовольное лицо Самсонова Никитин приглашает Эмму на танец. Они шепотом вспоминают порхавшую в их комнате бабочку, объяснения в любви, записанные ими на бумаге, Эмма выговаривает те русские слова, которым много лет назад обучил ее любимый русский лейтенант Вадим. Она рассказывает, что нашла Никитина по фотографии в книге, что все те двадцать шесть лет, что они не виделись, помнила о нем. Эмма рассказывает и о судьбе спасенного Княжко и Никитиным своего брата Курта (он известный адвокат в Дюссельдорфе). Эмма говорит, что Курт очень хотел повидаться с Никитиным и поблагодарить его, но дела не отпустили его в Гамбург. Вскоре Эмма, Никитин и Самсонов покидают шумный ресторан, по дороге она приглашает их зайти в более тихое место и выпить кофе. Самсонов отказывается, а Никитин соглашается.
Эмма катает его на машине по ночному Гамбургу, говорит, что очень любит Рим, привозит в итальянское кафе «Навона» выпить кофе с коньяком. Никитин признается, что ненавидит войну, но иногда ему не хватает тех людей, с которыми он встречался на войне — «наверное, потому, что мы, плохие или хорошие, очень нужны были друг другу... людей лучше тех я потом не встречал. Это ностальгия поколения... Мне все время нужен был такой друг, как лейтенант Княжко. И такого, как Княжко, нет. А наше поколение выбили». Никитин говорит, что даже к Меженину он изменил свое отношение (Меженин нелепо погиб одиннадцатого мая — машину, в которой его везли, обстреляли, он один погиб). Эмма рассказывает о своей жизни после войны — она работала секретарем, вышла замуж, «когда уже нельзя было оставаться одной», стала богатой женщиной, владелицей трех книжных магазинов. Самое лучшее, по ее словам, что у нее было, — рождение дочери. Муж, который был на десять лет старше Эммы, умер, дочь выросла и уехала в Канаду, и Эмма снова осталась одна — «со своими деньгами, машинами, магазинами». Она способствовала переводам и популяризации романов Никитина в Германии, читала все его произведения. Эмма не может ответить на его вопрос, была ли она когда-нибудь счастлива. Никитин понимает, что в ней до сих пор жива та восемнадцатилетняя девушка, так искренне любившая его. Никитин чувствует, что глубоко виноват перед этой внешне благополучной, но бесконечно одинокой женщиной. Эмма старается выдержать «легкий тон» разговора, но глаза выдают ее грусть и внутреннюю напряженность. Никитин признается, что если бы это было возможно сразу после войны, он непременно приехал бы в Кёнигсдорф, что и будучи в России, вспоминал Эмму, хотя его уже «несла другая жизнь». На родине Никитин женился, у него был сын Игорь, умерший в возрасте шести лет. Горькое воспоминание накатывает на него. Никитин, уже чувствуя покалывание в сердце, продолжает глотать коньяк и объяснять Эмме, что в сорок пятом он верил, что мир изменится, но политики решили иначе и начали «холодную войну». Последний тост Эмма произносит за Никитина и его жену. Никитин подхватывает: «За вас, госпожа Герберт». В машине Эмма плачет, Никитин, стараясь ее согреть, целует ей руки. Она просит: «Пусть несчастья, пусть катастрофа, но пусть будет то, пусть повторится то... Это безумие, безумие, но я ничего не могу поделать, простите меня!..»
На другой день в аэропорту они прощаются сдержанно, по-дружески, но Эмма вдруг «с глухим криком кинулась к нему, уткнув голову ему в плечо, шепча так страстно, так обреченно, что огненным ожогом ударило по сердцу». По дороге к самолету Самсонов язвит по поводу пылкого прощания, намекает, не подослал ли госпожу Герберт к Никитину Дицман. Друзья ссорятся и во время полета не разговаривают друг с другом. Никитин пытается заглушить боль в сердце валидолом, когда лекарство не помогает, принимается представлять себе сцену своего счастливого возвращения домой. Однако затем его полностью занимают мысли об Эмме и ее признание, что она любит в Риме площадь Навона. Никитин вспоминает эту площадь — «островок тишины среди сущего ада», римский Монмартр с художниками и их мольбертами, стаи голубей, продавца воздушных шаров. Никитин жил там в маленьком пансионе, и ему было неуютно в огромном городе. В Риме он вспоминал, о том, как счастлив был в тайге, на берегу реки Тунгуски, в поселке своего детства в обществе старого охотника Матвея Лукича, который делился с Никитиным своим богатым опытом «хождения на мишу». Там Никитин ощутил «простоту человеческой жизни подзвездным небом». Но и в тайге что-то не удовлетворяло Никитина, и его тянуло в комфортабельную Москву. Сидя в кресле самолета, Никитин мучительно размышляет над смыслом появления на его жизненном пути Эммы. Он пытается и не может расставить приоритеты — «После войны в двадцать один год все было главным. И вместе с тем все было и не главным — вся жизнь впереди... Возникла непрочность истины после смерти сына». Жена Лида, убитая горем, стала самым близким человеком, трогательно заботясь о нем и всячески оберегая его. Лида даже идет в церковь и ставит свечку за сына. Она пытается «взять его боль на себя», и Никитин вдруг понимает, что суть его отношения к Эмме — взять ее боль на себя, потому что он чувствовал свою вину за ее боль (как и за гибель на войне Княжко и других товарищей). Эмма — олицетворенный упрек Никитину из его прошлого. «Неужели прошлое — это тоска по тому, чего нельзя повторить и вернуть, как первую любовь, как когда-то залитый солнцем паром среди полу- денно райской теплой реки, запах дегтя, лошадей, прогретого зноем сена... этого необыкновенного кусочка детской благодати, и ощущения того берега, зеленого, обетованного, пахнущего медовым летним счастьем?.. Да, был тот берег... желание задержать в сознании золотую явь детства, испытанную и уже где-то потерянную... именно здесь есть сокровенный и великий закон человеческой жизни, закон надежды, веры в то, что ничто не исчезает бесследно. Закон, обманывающий физическую смерть каждого, надежда на то, что все вечно... Зачем человеку вселенная?.. У него свой берег, счастливый, разделенный и несчастный». Боль в сердце становится нестерпимой. Никитину кажется, будто рядом с ним идет Андрей Княжко. Самсонов, заметив его состояние, громко зовет Никитина. Но тот уже «без боли, прощаясь с самим собой, медленно плыл на пропитанном запахом сена пароме в теплой полуденной воде, плыл, приближался и никак не мог приблизиться к тому берегу, зеленому, обетованному, солнечному, который обещал ему всю жизнь впереди».




Поиск
В нашей базе 2000 кратких изложений

Сохранить себе