Краткое содержание > Булгаков > БЕЛАЯ ГВАРДИЯ
БЕЛАЯ ГВАРДИЯ - краткое содержание


Краткое изложение и пересказ произведения по главам БЕЛАЯ ГВАРДИЯ

Часть первая
Велик и страшен был год 1918. В мае, через год после того, как дочь Елена повенчалась с капитаном Сергеем Ивановичем Тальбергом, и в ту неделю, когда старший сын Алексей Васильевич Турбин вернулся со службы на Украину в Город, умерла мама. На прощанье завещала она им: «Дружно... живите» . Но как жить? Старшему — молодому врачу — двадцать восемь лет, Елене — двадцать четыре, а Николке — семнадцать с половиной. Жизнь-то им как раз перебило на самом рассвете.
Подходил к половине декабрь. В доме №13 по Алексеевскому спуску зажглись огни. Николка и Алексей сидят у изразцовой печки, несущей на себе надписи и рисунки, сделанные Николкой. На плечах у Николки унтер-офицерские погоны с белыми нашивками — дружина формируется четвертый день ввиду начинающихся событий. В столовой жарко, уютно, братья поют под гитару. Хочет подпеть и Елена, чтобы скрыть свое волнение, и не может. Где же Тальберг? Он должен был вернуться еще в три часа вместе со своим денежным гетманским поездом.
Где-то поблизости стреляют. В молчании накрывают на стол. Скатерть, несмотря на пушки и всю тревогу, бела и накрахмалена, на столе розы, утверждающие красоту и прочность жизни. Цветы — приношение гвардии поручика Леонида Юрьевича Шервинского, верного Елениного поклонника. Тревога выливается в разговор о положении в Городе — неужели немцы оставят их на произвол судьбы? Ведь они могут раздавить этого Петлюру. Почему же нет хваленых союзников?
Вдруг в передней — звонок. Все радостно думают, что это Тальберг, но перед ними высокая широкоплечая фигура поручика Виктора Викторовича Мышлаевского. Он возвращается после боя иод Красным трактиром, боится не дойти домой и просится переночевать. У него обморожены ноги — штабные подлецы не могут выдать им валенки и полушубки. После того как с него содрали кишащий вшами френч, устроили ванну, поручик ожил, и грозными матерными словами стал ругать штаб, Петлюру, немцев, метель, да и гетмана всея Украины. Одетым легко, им целую ночь пришлось в мороз удерживать позиции, двое замерзли насмерть. В сумерки они пришли на Пост-Волынский. На путях четыре батареи стояли неразвернутые — снарядов нет. Штабов нет числа. Мертвых некуда деть. Чтобы отделаться от поручика, Щеткин командировал его в Город, в штаб генерала Картузова.
Все это время Елена плакала в другой комнате, представляя себе убитого Тальберга. Но вот звоночек вновь затрепетал. Елена рванулась открывать, но Николка со старшим быстро угасли после первого взрыва радости за сестру. Еще со дня свадьбы образовалась трещина в турбинской жизни, и главная причина — в двухслойных глазах капитана генерального штаба Тальберга...
Отозвав Елену в спальню, Тальберг убеждал ее, что ему нужно ехать немедленно. На дальнем пути уже стоит поезд, на котором уходит в Германию штаб генерала фон Буссова. Тальберга берут, у Тальберга нашлись связи. Немцы оставляют гетмана на произвол судьбы, и очень может быть, что Петлюра войдет — у Петлюры здоровые мужицкие корни.
Совершенно по-другому говорил Тальберг в марте 1917 года. Тогда он был первый, кто пришел в военное училище с красной повязкой на рукаве. Когда же к концу года появились люди в шароварах, заявлявшие, что не пойдут воевать, потому что это украинский Город, а вовсе не русский, Тальберг сделался раздражительным и заявил, что это не то, что нужно. Людей в шароварах выгнали полки, пришедшие с равнины, ведущей к Москве. Тальберг сказал, что те в шароварах — авантюристы, а корни — в Москве, хоть эти корни и большевистские. Но в марте 1918 года пришли в Город немцы, и при взгляде на них Тальберг сразу понял, где корни. Под грохот немецких пушек московские смылись за сизые леса, а люди в шароварах вернулись вслед за немцами. Это был большой сюрприз. Но при немцах шаровары были очень тихие, никого убивать не смели. Тальберг сказал, что у них нет корней, и месяца два нигде не служил. А потом он же надел гетманскую форму, стал изучать украинскую грамматику, и не терпел, если ему кто-то напоминал, что раньше у него были другие убеждения.
Тальберг сказал Елене, что не может взять ее на скитания и неизвестность. И Елена ничего не ответила, потому что была горда. Тальберг все рассказал и братьям. Братья вежливо промолчали. Младший из гордости, а старший потому, что был человек-тряпка.
В час ночи с пятого пути из тьмы ушел серый бронепоезд и помчался к германской границе.
В этот час в нижней квартире домохозяина инженера, труса и буржуя Василия Ивановича Лисовича, были тишина и холод. Скупая, костлявая и ревнивая Ванда Михайловна спала, а сам инженер находился в своем кабинетике. За глаза никто не называл инженера иначе как Василиса. А случилось это потому, что с января 1918 года домовладелец вместо определенного «В. Лисович», из страха перед какой- то будущей ответственностью, начал в анкетах, справках, удостоверениях, ордерах и карточках писать «Вас. Лис».
Убедившись, что улица окончательно затихла, Василиса завесил окно простыней и начал перепрятывать по тайникам свои богатства — деньги, броши, кольца, ложки, серебро, процентные бумаги.
Тут за потолком пропел необыкновенной мощности и страсти голос, и гитара пошла маршем. Василиса подумал было отказать им от квартиры, но решил, что время сейчас ужасное, а тут офицеры — все-таки защита.
К Турбиным случайно вместе пришли поручик Леонид Юрьевич Шервинский и подпоручик Федор Николаевич Степанов, по кличке Карась. Карась тут же сообщил новость
—	всем нужно идти драться, и звал записываться в мортирный дивизион полковника Малышева. Узнав об исчезновении Тальберга, маленький улан обрадовался и запел — он еще будет петь в Большом театре, после того как повесят большевиков.
У Турбиных пили водку и вино, и опять говорили о прибытии союзников. Шервинский сказал, что сам видел на Крещатике сербских квартирьеров, а в одесском порту уже разгружаются транспорты греков и сенегалов. Старший Турбин проклинал гетмана — полгода он издевался над русскими офицерами, запретил формирование русской армии, терроризировал русское население украинским языком, которого и сам-то не знает. А теперь, когда положение обострилось, начали формировать русскую армию. Да если бы ее формировали полгода назад, гетман набрал бы отборную пятидесятитысячную армию, с которой можно было не
только Петлюру разбить, но и Троцкого прихлопнуть в Москве, как муху. Турбин решил идти в этот дивизион, если не возьмут врачом, то хоть рядовым.
Когда погасли огни, и Елена осталась одна, она не сдерживала себя и размышляла вполголоса о Тальберге. Он уехал в такую минуту, и не было у нее к нему уважения. Она сама ужаснулась своим мыслям, и ей захотелось, чтобы он был рядом, но удерживать его она не стала бы ни за что.
Похожи были и мысли Алексея — «мерзавец он, а я тряпка. Уж если не выгнал его, надо было молча уйти, а не разговаривать с ним».
В зиму 1918 года Город жил странною жизнью. Сюда из Москвы бежали банкиры, дельцы, домовладельцы, промышленники, купцы, общественные деятели, адвокаты, журналисты, князья, ростовщики, актрисы. Всю весну, начиная с избрания гетмана, Город наполнялся пришельцами. Все квартиры были переполнены, и продолжали сжиматься. В Городе открылся театр «Лиловый негр», клуб «Прах» (поэты — режиссеры — артисты — художники), вышли новые газеты, и лучшие перья в России стали писать в них фельетоны, поносящие большевиков. Гнали письма через единственную отдушину, через смутную Польшу (никто не знал, , что за страна такая — Польша) в Германию, мечтали о Франции, Париже. По ночам в Городе постоянно слышались . выстрелы, кто в кого стрелял — неизвестно, а днем все успокаивались, видя германских гусар. Большевиков ненавидели все, но ненавистью трусливой, из-за угла.
Были офицеры. Они бежали и с севера и с запада — бывшего фронта — и появлялись в городе с травлеными взорами, вшивые и небритые, беспогонные, и начинали в нем приспосабливаться, чтобы есть и жить. Часть из и их устроилась в гетманский конвой, других вместили дорогие шубы с бобровыми воротниками и квартиры в лучшей части Города—Липках, рестораны и номера отелей...
Другие, армейские штабс-капитаны конченых и развалившихся полков, боевые армейские гусары, как полковник
Най-Турс, сотни прапорщиков и подпоручиков, бывших студентов, как Степанов-Карась, сбитых с винтов жизни войной и революцией, и поручики, тоже бывшие студенты, но конченные для университета навсегда, как Виктор Викторович Мышлаевский. Они, в серых потертых шинелях, с еще не зажившими ранами, с ободранными тенями погон на плечах, приезжали в Город и в своих семьях или в семьях чужих спали на стульях, укрывались шинелями, пили водку, бегали, хлопотали и злобно кипели. Вот эти последние ненавидели большевиков ненавистью горячей и прямой, той, которая может двинуть в драку.
Были юнкера. В Городе к началу революции оставалось четыре юнкерских училища — инженерное, артиллерийское и два пехотных. Они кончились и развалились в грохоте солдатской стрельбы и выбросили на улицы искалеченных, только что закончивших гимназистов, только что начавших студентов, не детей и не взрослых, не военных и не штатских, а таких, как семнадцатилетний Николка Турбин...
Казалось, было две силы: тут немцы, там — большевики, но вот сентябрьским вечером по гетманскому приказу был выпущен из камеры №666 содержащийся в ней преступник. И из-за этого произошли такие беды и кровопролития, погромы, отчаяние и ужас. Узника звали Семен Васильевич Петлюра. О нем —его внешности, прошлом —ходило множество слухов и догадок. Но напрасно проклинали гетмана за то, что он выпустил Петлюру —не он, так другой. Просто дело в том, что ненавидели мужики пана гетмана и его немецкое засилье, и были сотни тысяч несданных винтовок, закопанных в землю, орудия, пулеметы и склады снарядов.
Нужно было этот мужицкий гнев направить, и тут появились полковник Торопец, писатель Винниченко и Петлюра. Еще в сентябре никто не догадывался, что могут соорудить три человека, обладающие талантом появиться вовремя, но в ноябре слово Петлюра, или произносимое по-своему немцами — Пэтурра, запрыгало со стен, с серых телеграфных сводок...
Следующим знамением было известие о том, что повержен император. Немцы побеждены, они оставляют Украину. Значит, придется встречать других незваных гостей. И, стало быть, кому-то придется умирать.
Турбин, Мышлаевский и Карась встали почти одновременно после пьяной ночи, и к своему удивлению, с совершенно ясными головами. Выяснилось, что Николка уже отправился к себе в дружину, а Шервинский уехал в штаб командующего. Успокоив Елену тем, что дивизион все равно останется для охраны Города, они направились к магазину мадам Анжу. Никто не знает, что стало с самой мадам Анжу, но помещение ее магазина использовалось для записи добровольцев в мортирный дивизион. Внутри вокруг полковника царил хаос мироздания — трещали пишущие машинки, пели телефоны, валялись бумаги и лоскуты материи. Малышев спросил Турбина, социалист ли он. Турбину показалось, что полковник хочет, чтобы Турбин оказался именно социалистом, но он ответил, что он монархист. Подчеркивая фразу «в настоящий момент», Малышев сказал, что ему не рекомендовано укомплектовывать дивизион монархическими элементами, и спросил, где служил Турбин. Тот ответил, что в 1915 году по окончании университета экстерном служил в венерологической клинике, потом младшим врачом в Белградском гусарском полку, а затем ординатором тяжелого трехсводного госпиталя. В настоящее время демобилизован и занимается частной практикой.
Вызвав капитана Студзинского, Малышев распорядился об организации перевода в дивизион поручика Мышлаевского из второй дружины, о назначении Турбина лекарем и выдаче им обмундирования.
Через час им было приказано быть на плацу Александровской гимназии. За час Алексей успел побывать дома, отменить прием пациентов. По дороге купил «Свободные вести», статьи которой привели его в ярость своей ложью о настоящем положении дел. Мимо него шла траурная процессия — хоронили убитых петлюровцами в Пепелюхе офицеров.
При виде гимназии на Турбина нахлынули воспоминания. Черные окна теперь являли полный покой, и никто не интересовался — куда же все делось? Почему в гимназии цейхгауз? Внутри замелькали мимо Турбина знакомые и типичные студенческие лица. Всем раздали папахи, шинели, винтовки, и произошло чудо — разношерстные пестрые люди превратились в однородный, компактный слой, над которым поднялась щетина штыков. Строй прошагал по гулким коридорам гимназии, мимо величественного портрета Александра I. Студзинский доложил Малышеву, что на сто двадцать юнкеров приходится восемьдесят студентов, не умеющих держать в руках винтовку, счастье в том, что попались хорошие офицеры, такие как Мышлаевский. Малышев отдал странный приказ: оставить караул в здании, а остальных распустить до завтрашнего утра по домам. Студзинский уже был готов обвинить начальника в измене, когда Малышев объяснил, что ситуация настолько нестабильная, что единственный шанс спасти дивизион — это распустить его сейчас мелкими партиями, не привлекая внимания, без оружия, и вновь собрать утром, чтобы обучать стрельбе.
Турбину Малышев приказал явиться завтра в два, а Мышлаевскому — наладить в здании электрическое освещение. Поручик спустился вниз и вскоре вернулся вместе с каким-то стариком, который нес ключи от ящика на стене, и Турбин с ужасом узнал Максима, в прошлом старшего педеля, которого боялись гимназисты. Его охватила тоска от осознания того, что спасти положение уже невозможно — некому спасать.
Глубокой ночью тьма залегла в самом глухом месте — на Владимирской горке. Ни одна душа в Городе не беспокоила зимой заснеженный массив. Но нехорошо в эту ночь на горке - пробираются какие-то фигуры, надеясь проскочить в Город мимо немецких патрулей. И во дворце нехорошо. В эту
ночь гетман с наглухо забинтованным лицом бежал из дворца под видом майора фон Шратта, ранившего себя в лицо, разряжая револьвер.
Утром, проводя перекличку, Студзинский убедился, что двадцати человек не хватает. Малышев появился в семь часов и приказал всем разойтись по домам, сняв знаки отличия и захватив в цейхгаузе все, что они могут унести. В ответ на всеобщее возмущение он доложил, что гетман бежал, а так как дивизион изначально формировался для защиты гетмана, теперь он может оказаться втянутым в бессмысленпую бойню, в которой заведомо нет шансов на победу.
Часть вторая
На рассвете четырнадцатого декабря полковник петлюровской армии Козырь-Лешко выступил со своим полком в четыреста сабель из Попелюхи. Быстро взяли Белый Гай, Пущу- Водицу и подступили к Городу. Введя в заблуждение защитников Города, что он будет брать его с левого фланга, со стороны Пущи-Водицы, полковник Торопец ударил в Город в лоб, прямо от Святошина но Брест-Литовскому шоссе.
Полковника ГЦеткина уже с утра не было в штабе, а штаба не существовало. Сам ГЦеткин находился в Липках у золотоволосой блондинки.
Никто не поймет, что происходило в Городе днем четырнадцатого декабря. Звенели штабные телефоны, но, правда, все реже и реже...
Полковник Болботун, наскучив исполнением трудной генерально-штабной думы полковника Торопца, решил несколько ускорить события. Взвыли шесть болботуновых пулеметов, перерезали железную дорогу, пули устроили неожиданный град на Святотроицкой улице, и Болботун вошел в Город совершенно беспрепятственно до военного училища, где он натолкнулся на тридцать юнкеров с одним пулеметом. Эхо перестрелки заколотило но стенам, и тут же болботуновы действия получили отражение в Городе - ослепли магазины, опустели тротуары, замолчали штабные телефоны.








К отступающей юнкерской цепи должно было подойти подкрепление из четырех машин, но они не подошли. И виной тому — Михаил Семенович Шполянский. Михаил Семенович прославился как поэт и оратор. Прощаясь со своей возлюбленной, живущей на Мало-Провальной улице, он сказал, что решил поступить к гетману в дивизион. Будучи механиком, он имел доступ к машинам, и в ночь на четырнадцатое декабря он подсыпал что-то в топливо, так что машины не могли сдвинуться с места. Утром он разыграл свою гибель при помощи Щура, а некоторое время спустя из дивизиона исчез и Щур с механиками и шоферами. А в полдень исчез и сам командир дивизиона капитан Плешко. Странные переброски, перетасовки трое суток водили часть Най-Турса по снежным сугробам, и четырнадцатого декабря привели ее обратно в Город. Всех, кто ее видел, часть Най- Турса поражала своими валенками. А дело было в том, что, отправляясь в отдел снабжения, Най-Турс захватил с собой десяток юнкеров с винтовками, и в ответ на отказ выдать валенки выходящей на позиции части, пригрозил начальнику отдела снабжения генералу Макушину и получил валенки, которых не могли добиться остальные части. Именно на часть Най-Турса и натолкнулся полковник Ко- зырь-Лешко, не встретивший до сих пор никакого сопротивления. Сначала Най-Турс отправил юнкеров за подмогой и получил известие, что никаких «наших» частей нигде нет, и неприятель уже вошел в Город. Никто никогда не видел Най-Турса испуганным, но тут он вдруг отдал странную команду... До двух часов дня Алексей Васильевич спал мертвым сном. Потом он торопливо собрался, сердце его сжималось нехорошим предчувствием оттого, что Елена с Анютой останутся одни в пустой большой квартире. Добравшись до гимназии на извозчике, Турбин с ужасом убедился, что дивизион уже ушел, и ему стало неприятно, что могли подумать, будто он испугался. По плацу метались люди, вдали барабанил пулемет, и все ругали штабных. Турбин решил бежать к магазину мадам Анжу. Турбин постучал, и серая фигура в штатском открыла дверь. Турбин с трудом узнал полковника Малышева — усов на полковнике не было, он больше всего походил на студента, актера-любителя с припухшими малиновыми губами. Весь пол в магазине был усеян бумагой, печь яростно гудела, пожирая какие-то листки. Малышев рассказал Алексею, что все кончено, Петлюра в городе. Город взят. Штабы предали нас. Еще утром надо было разбегаться. К счастью, он узнал все ночью, и дивизион успел разогнать. Своих он спас, на позор не послал. Малышев попрощался с Турбиным, советуя и ему бежать через черный ход. Наступило одиночество, и некоторое время Турбин медлил — мысли сбились в бессмысленную кучу. Потом он заметался, стал срывать погоны. Тут только сообразил, что забыл дома паспорт — если схватят, как он докажет, что он врач? Потом выбежал по черному ходу во двор. Тем временем в помещении казарм томился отряд юнкеров j из двадцати восьми человек. Их командиром был ефрейтор Николка Турбин, по той причине, что ни один из командиров, утром уехавших в штаб, не вернулся. Наконец, по телефону им приказали выступить и подкрепить отряд третьей дружины. Но, прибыв на указанное место, никакой дружины они не обнаружили, и предводитель их запутался. Поражало его и то, что пулеметный дробот временами слышался не только впереди, но и слева, и даже сзади. Больше всего Николка боялся испугаться. И тут по переулку с Брест-Литовской побежали серые фигуры, срывающие на ходу погоны, кричащие «Спасайся, кто может!», и скрылись в Фонарном переулке. В последнем бежавшем Николка узнал Най-Турса. Най-Турс бросился к Николке и сорвал с него погоны, кричал, что не надо геройствовать, надо спасаться. Сам Най-Турс подскочил к пулемету у тротуара и стал заправлять ленту. Николка остался с ним. Николка не сразу понял, что Най-Турса убили. А потом ему стало страшно оттого, что он совершенно один. Зажав в ладони Най-Турсов кольт, он уполз с перекрестка. Дорогу ему преградил рыжий дворник. С трудом избавившись от него, Николка перелез через несколько стен, изорвал документы, надел вместо папахи найденную фуражку убитого студента. Чем дальше убегал на спасительный Подол Николка, тем больше народу суетилось по улицам, но страху уже было меньше. Из верхнего Города слышалось кипение пулеметов. А около своего дома Николка вдруг неожиданно увидел мирную картину — двое мальчуганов катались на санках. На Николкин вопрос они гордо заявили: «Офицерню быот наши». Дома, наплакавшись о пропавшем Алексее, Елена сидела, уставившись в пылающий в печке огонь. Она не спала до рассвета и слушала, не раздастся ли звонок. Уставший, разбитый Николка провалился в сон, и не сразу проснулся, когда его стали звать, и следующие события сначала показались ему сном. К Елене из Житомира приехал племянник Сергея — Ларион Суржанский. Его мать писала, что его постиг ужасный удар — его бросила жена, и Житомир стал ему ненавистен. Лариосик привез с собой птицу в клетке. К своему изумлению, Николка узнал, что его брат Алексей прибыл одновременно с Ларионом. Турбин лежал бледный, но уже в сознании. Пришел врач, наложил повязку, согласился, что, учитывая сложившуюся в Городе обстановку, помещать Турбина в госпиталь нельзя, и решил лечить его на дому. От предложенных Еленой денег он отказался. Турбины решили никому не говорить о ранении Алексея, а говорить, что у него тиф. Часть третья Елена сказала старшему брату, что Лариосик просится у них жить. С одной стороны, она такого балбеса, как этот Лариосик, в жизни не видела — он успел переколотить весь любимый сервиз, но с другой стороны, им нужны деньги, а за Лариосика обещают платить. Решили оставить Лариосика и поставить ему кровать в книжной. Когда Елена вышла в столовую, Лариосик шагнул ей навстречу и сказал, что сейчас же едет искать в магазинах такой же сервиз, а потом вручил ей деньги на свое содержание, и Елена подумала, что он не такой уж балбес — вежлив и добросовестен, только чудак какой-то. И сервиза безумно жаль. В полночь Николка сложил браунинг Алексея и обоймы к нему в коробку и спрятал в тайник — между стеной дома №13 и глухой стеной дома №11, оставалось пространство, заколоченное досками со стороны переулка. Николка подвесил коробку под крышу. Теперь если придут с обыском, они в безопасности. Вещь под рукой и в то же время вне квартиры. Ночью у Алексея поднялась температура, и он бредил — говорили, тиф, и накликали. Перед ним мелькали лица родных, полковника Малышева, и его спасительницы — Юлии Александровны Рейсс. ... Турбин слишком долго медлил в магазине мадам Анжу. Когда он выбежал в переулок, в упор на него шли петлюровцы. Они приняли его за офицера и приказали остановиться. Алексей помчался, свернул в Мало-Провальную, оборачиваясь и стреляя в своих преследователей. Вдруг будто кто-то рванул его клещами за левую подмышку — он понял, что его ранили. Пришел ужас — его убьют, и инстинкт погнал его как дикого зверя. И тут он увидел ее в самый момент чуда — женщина, вжавшаяся в стену, простирая руки, прокричала: «Офицер, сюда!» Она дотащила его до своего домика, наложила жгут на рану. Он все рвался идти домой, боясь подвести ее — если его найдут у нее, а она не пускала его. Она же объяснила Алексею, почему все приняли его за офицера — он забыл снять кокарду с папахи. Юлия затопила печь, а Турбин лежал и смотрел на ее лицо. Не понять — красив ли этот неправильный профиль и нос с горбинкой. Не разберешь, что в глазах. Кажется, испуг, тревога, а может быть, и порок. Когда она сидит, она представляется чудесной, привлекательной. Потом она переодела его в штатское и привезла на Алексеевский спуск. На следующий день нашлись и Шервинский с Мышлаевским, которых все уже считали погибшими. Они даже не были ранены. Вечером за кремовыми шторами играли в вист, спорили, шутили. И вдруг наступила полная тишина - в кухне затрепетал звоночек. Все стразу засуетились, придумали версию — почему собрались— на случай, если это петлюровцы. У Мышлаевского был револьвер, Николка побежал его прятать. Наконец, открыли дверь, оказалось, что это та самая телеграмма в шестьдесят три слова, которая должна была прийти до приезда Лариосика, предупреждающая о его приезде. Не успели запереть парадную дверь, как раздался грохот в стеклянную дверь, отделяющую квартиру Турбиных от Ли- совичей. Василиса был ужасен — волосы торчали вбок, глаза были безумны и мутны. Он рухнул на руки Мышлаевскому. ...Был вечер. В столовой стоял перевернутый стол, и Ванда с Василисой кнопками пришпиливали деньги к столу с внутренней стороны, когда в передней раздался звонок. Из-за двери сказали, что они из штаба с обыском и пригрозили стрелять, если не откроют. За дверью оказались трое: один, похожий на волка, говорящий на смеси русского и украинского, второй — гигант с румяным лицом, обутый в опорки, и третий — с провалившимся носом, изъеденным коростой. Первым делом они начали простукивать стены, нашли пакет бумаг в тайнике. Потом гиганту на глаза попались Василисины шевровые новые ботинки. Человек-волк приказал гиганту их обуть, ботинки с трудом налезли, и тотчас как будто что лопнуло в отношениях этих странных пяти человек, шедших по квартире. Появилась простота — пришедшие стали натягивать одежду и брать вещи. А потом еще потребовали у Василисы расписку в том, что все вещи он сдал Немоляке, Кириатому и Урагану и претензий не имеет. Припугнув хозяев не выходить в этот день из дома, пришельцы ушли. Ванда запричитала, что они не из штаба, а самые настоящие бандиты, да Василиса и сам это понял — и кинулся бежать к Турбиным. На вопрос Николки, чем они были вооружены, Василиса описал револьверы обоих, и у Николки мелькнуло страшное подозрение. Он бросился проверить свой тайник, и оказалось, что коробки нет. Тщетно Николка ползал на коленях в сугробе. Особенно жалко было Най-Турсов кольт — память о нем. Ночью Николка, Мышлаевский и Лариосик забили досками все окна на чердаке, а Василиса попросил, чтобы кто-нибудь из них остался у Лисовичей переночевать на случай чего. Вызвался Карась — и теперь нежился. Мозги и суп с постным маслом, которыми Ванда потчевала супруга, были лишь симптомами той омерзительной болезни скупости, которой Василиса заразил жену. Для Карася на столе появилось и мясо, и грибы, и варенье, и коньяк. На следующее утро народ, валивший из Софийского собора, рассуждал о том, будет ли поход на Москву, а потом кто- то сказал, что Петлюра на площади, и все побежали смотреть, хотя, как этот самый Петлюра выглядит, никто не знал. По площади старой Софии несметная сила Петлюры шла на парад. Народ кричал «ура», а по площади уже ползли четыре страшных броневика. В это время на скользкую чашу фонтана подняли руки оратора. Народ не сразу понял, что оратор выкрикивает большевистские лозунги, а потом Щур и Шполянский помогли оратору укрыться и натравили народ на неугодного им человека. В этот день Николка наконец достиг заветной цели — разыскал адрес Най-Турса — Мало-Провальная, 21. Николка волновался и робел, увидев мать и сестру Най-Турса, не зная, как им сообщить о его гибели, но они догадались сами. А потом Ирина, сестра Ная, поехала с Николкой искать тело Най-Турса. Вниз в кладовую, где кучами были свалены голые, источающие несносный смрад человеческие тела, Николка спустился без Ирины. Он сразу увидел тело Ная — не пришлось ворочать тела, как предполагал служитель Федор. В ту же ночь в часовне все было сделано так, как Николка хотел, и совесть его была совершенно спокойна, но печальна и строга. Старуха мать повернула к Николке трясущуюся голову и поблагодарила его. Турбин стал умирать днем двадцать второго декабря. Трое призванных врачей считали Алексея безнадежным. Елена молилась Пречистой Деве: «Слишком много горя сразу посылаешь. Мать взяла у нас, мужа нет, и не будет, а теперь старшего отнимаешь...» Елена просила о заступничестве, говоря, что готова смириться с тем, что Сергей не вернется, если поправится брат. И показалось ей, что губы на лике расклеились, а глаза стали такие невиданные, что страх и пьяная радость разорвали ей сердце, она сникла к полу и больше не поднималась. В ту же ночь кризис у Алексея миновал, и он пошел на поправку. Было жития Петлюры в Городе сорок семь дней. Второго февраля прошла по турбинской квартире черная фигура с обритой головой, прикрытой черной шелковой шапочкой. Это был сам воскресший Турбин. Он смотрел в окно, зная, что сегодня свершится — не будет больше Петлюры. Уже сейчас обозы идут по улицам. Турбин отправился к Рейсс, он обнял и целовал ее. Она просила его уходить, потому что обозы уже идут по улице, и в Городе быть небезопасно. Турбин просил позволить ему прийти еще, и получил разрешение. Он обратил внимание . на фотографию Шполянского, стоящую на столе, но Юлия не сказала ему правду, потупив глаза. Впрочем, Турбину было все равно, лишь бы еще раз прийти сюда, в странный и тихий домик, где портрет в золотых эполетах. В саду Алексей столкнулся с Николкой, который признался, что ходил к Най-Турсам, и вид имел такой, как будто его поймали с поличным. До самого дома братья шли молча. Дома Шервинский предрекал появление в Городе большевиков — «маленькие звезды на папахах, пятиконечные. Тучей, говорят, идут...» Василиса передал Елене письмо из-за границы. В нем Еленина знакомая, уехавшая в Варшаву, сообщала ей, что Тальберг с ней развелся и скоро в Париже женится на Лидочке Герц. Елена по-бабьи заревела и, уткнувшись Турбину в грудь, суеверно поглядывала на иконy — вот помолилась, условие поставила... Расцветала ночь со второго на третье февраля. На третьем пути стоял бронепоезд «Пролетарий», и часовой ходил вдоль него взад вперед, стиснув зубы от холода, и смотрел на красноватую звезду Марс, сияющую в небе. Она сжималась и расширялась и была явно пятиконечная. Последняя ночь расцвела. Во второй половине ее вся тяжелая синева, занавес бога, облекающий мир, покрылась звездами. Похоже было, что в неизмеримой высоте за этим синим пологом у царских врат служили всенощную. В алтаре зажигали огоньки, и они проступали на завесе целыми крестами, кустами и квадратами. Над Днепром с грешной и окровавленной и снежной земли поднимался в черную, мрачную высь полночный крест Владимира. Издали казалось, что поперечная перекладина исчезла — слилась с вертикалью, и от этого крест превратился в угрожающий острый меч. Но он не страшен. Все пройдет. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звезды останутся, когда и тени наших тел и дел не останется на земле. Нет ни одного человека, который бы этого не знал. Так почему же мы не хотим обратить свой взгляд на них? Почему?



Поиск
В нашей базе 2000 кратких изложений

Сохранить себе