Краткое содержание > Гоголь > МЕРТВЫЕ ДУШИ
МЕРТВЫЕ ДУШИ - краткое содержание


Краткое изложение и пересказ произведения по главам МЕРТВЫЕ ДУШИ

Поэма
 Том первый
Глава первая. В ворота гостиницы губернского города NN въезжает довольно красивая рессорная бричка. В бричке сидит «господин, не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так, чтобы слишком молод». Кучер Селифан, «низенький человек в тулупчике», и лакей Петрушка, «малый лет тридцати... немного суровый на взгляд, с очень крупными губами и носом», вносят чемодан барина, а затем «небольшой ларчик красного дерева с штучными выкладками из карельской березы». А господин отправляется «в общую залу» обедать. Обедает он с завидным аппетитом и при этом с чрезвычайной дотошностью расспрашивает полового, «кто в городе губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор, — словом, не пропустил ни одного значительного чиновника; но с еще большею точностию, если даже не с участием, расспросил обо всех значительных помещиках». После обеда господин «выкушал чашку кофею», потом у себя в номере «заснул два часа», а отдохнувши, «написал на лоскутке бумажки, по просьбе трактирного слуги, чин, имя и фамилию для сообщения куда следует; «Коллежский советник Павел Иванович Чичиков, помещик, по своим надобностям».
Чичиков отправляется посмотреть город и вполне удовлетворен осмотром. «Дома были в один, два и полтора этажа, с вечным мезонином, очень красивым, по мнению губернских архитекторов». Обращал на себя внимание «магазин с картузами, фуражками и надписью: «Иностранец Василий Федоров», бильярдная с вывеской: «И вот заведение»; «чаще же всего заметно было потемневших двухглавых государственных орлов, которые теперь уже заменены лаконическою надписью: «Питейный дом». Плоховатая мостовая, худосочные деревья в городском саду и проч. не смогли испортить впечатление, полученное Чичиковым от вида города, и он, весьма довольный, возвращается в свой номер.
Весь следующий день Чичиков посвящает визитам к городским сановникам: к губернатору, который был, подобно Чичикову, «ни толст, ни тонок собой, имел на шее Анну... был большой добряк и даже сам вышивал иногда по тюлю»; к вице-губернатору, к прокурору, потом к председателю палаты, к полицмейстеру, еще ко многим чиновникам, которых «трудно упомнить», и даже к инспектору врачебной управы и городскому архитектору. И везде Павел Иванович производил о себе приятное впечатление, «очень искусно умел польстить каждому», о себе же говорил мало. В итоге все проникаются к нему самыми благоприятными чувствами: губернатор приглашает его к себе на вечеринку, а чиновники в гости.
На вечеринке у губернатора Чичиков заводит знакомство с «весьма обходительным и учтивым помещиком Маниловым и несколько неуклюжим на взгляд Собакевичем». Предварительно осведомившись о них у председателя и почтмейстера (сколько у каждого крестьян, в каком состоянии их имения), Чичиков «в немного времени... совершенно успел очаровать их», так что Манилов, а за ним и Собакевич приглашают его приехать к ним в деревню.
На другой день Чичиков отправляется на обед и вечер к полицмейстеру и там знакомится с помещиком Ноздревым, «человеком лет тридцати, разбитным малым, который ему после трех-четырех слов начал говорить «ты». Затем Чичиков проводит вечер у председателя, потом идет на вечер к вице-губернатору, на обед к прокурору, и постепенно о госте в городе составляется весьма лестное мнение, «и оно держалось до тех пор, покамест одно странное свойство гостя., не привело в совершенное недоумение почти всего города».
Глава вторая. Спустя неделю Чичиков наконец решается «перенести свои визиты за город и навестить помещиков —- Манилова и Собакевича». Он дает приказание кучеру Селифану закладывать лошадей, а Петрушке оставаться дома и смотреть за комнатой и чемоданом. Далее следует характеристика слуг Чичикова. Петрушка довольно молчалив, имеет «благородное побуждение к просвещению», много читает, но совершенно не интересуется содержанием прочитанного; его интересует «процесс самого чтения, что вот-де из букв выходит какое-нибудь слово, которое иной раз черт знает что и значит». Кроме любви к чтению у него есть еще два примечательных свойства — спать не раздеваясь и «носить всегда с собою какой-то свой особенный воздух, своего собственного запаха», которым он наделяет все, к чему ни прикоснется. О Селифане сказано только, что он был совершенно другой человек, и автор возвращается к более достойному его пера (по мнению читателей) человеку — Павлу Ивановичу Чичикову.
Чичиков отправляется в деревню к Манилову, и далеко не сразу ему удается ее отыскать. «Деревня Маниловка немногих могла заманить своим местоположением. Дом господский стоял на юру, то есть на возвышении, открытом всем ветрам». На скате горы «были разбросаны по-английски две-три клумбы с кустами сиреней и желтых акаций; пять-шесть берез небольшими купами кое-где возносили свои мелколистные жиденькие вершины. Под двумя из них видна была беседка с плоским зеленым куполом, деревянными голубыми колоннами и надписью: «Храм уединенного размышления». Вид самой деревни был довольно унылый. Среди сереньких бревенчатых изб, которых Чичиков насчитал более двухсот, не попадалось ни одного деревца или какой-нибудь зелени.
Манилов встречает гостя на крыльце с радостной улыбкой. После объятий и поцелуев он ведет Чичикова в комнаты, и это время автор использует для того, чтобы сказать кое-что о хозяине. И сразу же признается, что «один Бог разве мог сказать, какой был характер Манилова... Ни то ни се, ни в городе Богдан ни в селе Селифан... На взгляд он был человек видный; черты лица его были не лишены приятности, но в эту приятность, казалось, чересчур было передано сахару... Он улыбался заманчиво, был белокур, с голубыми глазами. В первую минуту разговора с ним не можешь не сказать: «Какой приятный и добрый человек!» В следующую за тем минуту ничего не скажешь, а в третью скажешь: «Черт знает что такое!» — и отойдешь подальше; если ж не отойдешь, почувствуешь скуку смертельную... У всякого есть свой задор... у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было. Дома он говорил очень мало и большею частию размышлял и думал, но о чем он думал, тоже разве Богу было известно. Хозяйством нельзя сказать чтобы он занимался, он даже никогда не ездил на поля, хозяйство шло как-то само собою... Иногда, глядя с крыльца на двор и пруд, говорил он о том, как бы хорошо было, если бы вдруг от дома провести подземный ход или через пруд выстроить каменный мост, на котором бы были по обеим сторонам лавки, и чтобы в них сидели купцы и продавали разные мелкие товары, нужные для крестьян... Впрочем, все эти прожекты так и оканчивались только одними словами. В его кабинете всегда лежала какая-то книжка, заложенная закладкою на четырнадцатой странице, которую он постоянно читал уже два года. В доме его чего-нибудь вечно недоставало: в гостиной стояла прекрасная мебель, обтянутая щегольской шел-  
новой материей, которая, верно, стоила весьма недешево; но на два кресла ее недостало, и кресла стояли обтянуты просто рогожею... Ввечеру подавался на стол очень щегольский подсвечник из темной бронзы с тремя античными грациями, с перламутровым щегольским щитом, и рядом с ним ставился какой-то просто медный инвалид, хромой, свернувшийся на сторону и весь в сале...»
Подстать Манилову и его жена, и они даже через восемь лет супружества вполне довольны друг другом, дарят друг другу подарки, «вдруг совершенно неизвестно из каких причин» целуются, одним словом, счастливы, хотя можно было заметить, что в доме порядка нет: в кладовке пусто, ключница воровка, слуги пьяницы. «Но все это предметы низкие, а Манилова воспитана хорошо», и основу человеческих добродетелей, привитых ей в пансионе, составляют три предмета: «французкий язык, необходимый для счастия семейственной жизни, фортепьяно, для доставления приятных минут супругу, и, наконец, собственно хозяйственная часть: вязание кошельков и других сюрпризов».
Довольно много времени у Чичикова уходит на обмен взаимными любезностями с Маниловым, потом с его женой. Затем они обмениваются впечатлениями о губернском городе и совершенно сходятся во мнениях, что губернатор, «препочтеннейший и прелюбезнейший человек», вице-губернатор «милый» и «очень, очень достойный человек», а полицмейстер «чрезвычайно приятный и какой умный, какой начитанный человек». Так они перебирают почти всех чиновников города, и все они оказываются самыми достойными людьми. Наконец, после обеда, во время которого Манилов представляет гостю своих сыновей, Фемистоклюса и Алкида, они переходят в кабинет хозяина, и Чичиков сообщает о цели своего визита: он намерен купить у Манилова крестьян, умерших после подачи «ревизской сказки», то есть формально числящихся еще живыми. Такая просьба производит на Манилова чрезвычайное впечатление, он «выронил тут же чубук с трубкою на пол и как разинул рот, так и остался с разинутым ртом в продолжение нескольких минут». Чичикову не сразу удается втолковать ему, в чем суть предлагаемой сделки, и только когда он уверяет, что «немеет перед законом» и закон будет соблюден, Манилов соглашается... но не продать Чичикову мертвые души, а «передать безынтересно», то есть бесплатно, и купчую берет на себя.
С трудом преодолев сопротивление супругов Маниловых, не желающих отпускать гостя, Чичиков уезжает, предварительно выяснив, как проехать в деревню Собакевича, а Манилов еще долго предается размышлениям и мечтам о том, какими друзьями они сделаются с Чичиковым — такими друзьями, что даже государь, узнавши о такой их дружбе, пожалует их генералами. И все же странная просьба Чичикова смущает его. «Мысль о ней как-то особенно не варилась в его голове: как ни переворачивал он ее, но никак не мог изъяснить себе...»
Глава третья. Чичиков едет к Собакевичу в самом приятном расположении духа. Еще более доволен его кучер Селифан, которого очень хорошо угостили дворовые люди Манилова. По этому случаю он не очень внимательно следит за дорогой и скоро уже не может точно сказать, сколько пропустил поворотов, указанных ему Маниловым. К тому же начинается сильнейший дождь, и все кончается тем, что бричка переворачивается и Чичиков летит в грязь. К счастью, издали слышится собачий лай, и, правя на него в совершенной темноте, Селифан привозит барина в деревню, принадлежащую, как потом выясняется, помещице Настасье Петровне Коробочке. В господском доме, куда Чичиков просится на ночлег, его встречает хозяйка, «женщина пожилых лет... одна из тех матушек, небольших помещиц, которые плачутся на неурожаи, убытки и держат голову несколько набок, а между тем набирают понемногу деньжонок в пестрядевые мешочки, размещенные по ящикам комодов». По случаю позднего времени Чичиков сразу отправляется спать, успев только выяснить, что о таких помещиках, как Манилов и Собакевич, хозяйка слыхом не слыхивала, а до города отсюда верст шестьдесят.
Проснувшись утром, Чичиков в окно осматривает деревню. Во дворе барского дома полно всякой живности — индейки, куры, свиньи; за забором «тянулись пространные огороды с капустой, луком картофелем, свеклой и прочим хозяйственным овощем... За огородами следовали крестьянские избы, которые... по замечанию, сделанному Чичиковым, показывали довольство обитателей, ибо были поддерживаемы как следует». За завтраком Чичиков заводит с Настасьей Петровной деловой разговор и, выяснив, что за последнее время в деревне умерло восемнадцать крестьян, предлагает продать мертвые души ему. Коробочка никак не может взять в толк предложение Чичикова и предлагает ему купить лучше мед и пеньку. Старуха не прочь продать и мертвые души, да боится продешевить: «Лучше ж я маненько повременю, авось понаедут купцы, да применюсь « ценам». Павел Иванович только мысленно восклицает: «Ну, баба, кажется, крепколобая!», «Эк ее, дубинноголовая какая!», но никак не может добиться от Коробочки проку и, наконец, совсем потеряв терпение, стучит стулом об пол и ругается, поминая черта. Делу это не помогает, старуха только бледнеет в сильнейшем испуге, и лишь когда Чичиков говорит, прилгнув при этом, что хотел закупить у нее разные хозяйственные продукты, поскольку ко всему прочему ведет казенные подряды, настроение у Коробочки резко меняется, и она соглашается продать мертвые души. Чичиков приносит свою заветную шкатулку, замечательную тем, что в ней много разных отделений, перегородок с крышечками и без крышечеки даже есть «маленький потаенный ящик для денег, выдвигавшийся незаметно сбоку шкатулки», и под диктовку хозяйки делает список умерших мужиков При этом его поражают их фамилии и прозвища: Неуважай-Корыто, Коровий Кирпич, Колесо. По окончании дела Коробочка просит гостя закусить. «На столе стояли уже грибки, пирожки, скородумки, шанишки, пряглы, блины, лепешки со всякими припёками: припекой с лучком, припекой с маком, припекой с творогом, припекой со сняточками, и невесть чего не было». Чичиков спешит с отъездом и все же не может устоять перед соблазном, ест и нахваливает. Наконец бричка заложена, Коробочка дает Чичикову в провожатые девчонку Пелагею, и он уезжает.
Глава четвертая. В пути Чичиков останавливается в трактире, чтобы дать отдохнуть лошадям и самому «несколько закусить и подкрепиться». Пока он с отменным аппетитом отдает должное жареному поросенку и, по своему обыкновению, выспрашивает хозяйку, «какие в окружности находятся у них помещики», к трактиру подъезжает бричка, из которой вылезают двое мужчин — белокурый и чернявый. Это Ноздрев со своим, как потом выясняется, зятем Мижуевым. Ноздрев «был среднего роста, очень недурно сложенный молодец с полными румяными щеками, с белыми, как снег, зубами и черными, как смоль, бакенбардами. Свеж он был, как кровь с молоком; здоровье, казалось, так и прыскало с лица его». Его зять Мижуев — «мужчина высокого роста, лицом худощавый, или что называется издержанный, с рыжими усиками». Ноздрев радостно бросается к Чичикову и сходу сообщает, что был на ярмарке и там «продулся в пух» — не только «убухал» четырех рысаков, а все спустил, даже цепочку и часы. Несмотря на это, он в прекрасном настроении, с удовольствием рассказывает, как славно он покутил в обществе офицеров и при этом один выпил семнадцать бутылок шампанского. Узнав, что Чичиков едет к Собакевичу, Ноздрев заливается хохотом, потом заявляет, что Чичиков жизни будет не рад, если поедет к нему, и настойчиво зовет к себе, обещая попотчевать балыком, тем более что ехать всего пять верст. Чичиков соглашается, и все рассаживаются по бричкам.
Пока они едут, автор дает обстоятельную характеристику Ноздреву. «Таких людей приходилось всякому встречать немало. Они называются разбитными малыми, слывут еще в детстве и в школе за хороших товарищей и при всем том бывают весьма больно поколачиваемы. В их лицах всегда видно что-то открытое, прямое, удалое.. Они всегда говоруны, кутилы, лихачи, народ видный. Ноздрев в тридцать пять лет был таков же совершенно, каким был в осьмнадцать и двадцать: охотник погулять. Женитьба его ничуть не переменила, тем более что жена скоро отправилась на тот свет, оставивши двух ребятишек, которые решительно ему были не нужны... Дома он больше дня никак не мог усидеть... имел... страстишку к картишкам. В картишки... играл он не совсем безгрешно и чисто», и потому его частенько поколачивали. «И что всего страннее... он чрез несколько времени уже встречался с теми приятелями, которые его тузили, и встречался как ни в чем не бывало, и он, как говорится, ничего, и они ничего. Ноздрев был в некотором отношении исторический человек Ни на одном собрании, где он был, не обходилось без истории... или выведут его под руки из зала жандармы, или принуждены бывают вытолкать свои же приятели... или нарежется в буфете таким образом, что только смеется, или проврется самым жестоким образом так что наконец самому сделается совестно». И еще имел Ноздрев странную страсть «нагадить ближнему, иногда вовсе без всякой причины... Чем кто ближе с ним сходился, тому он скорее всего насаливал... Ноздрев во многих отношениях был многосторонний человек, то есть человек на все руки. В ту же минуту он предлагал вам ехать куда угодно, хоть на край света, войти в какое хотите предприятие менять все что ни есть на все, что хотите».
Приехав домой, Ноздрев прежде всего ведет Чичикова в конюшню и, показывая среди прочих неказистого на вид гнедого жеребца, уверяет, что отдал за него десять тысяч. Затем ведет смотреть пруд, «в котором, по словам Ноздрева, водилась рыба такой величины, что два человека с трудом вытаскивали штуку». В псарне он показывает «всяких собак, и густопсовых и чистопсовых, всех возможных цветов и мастей», и наконец после осмотра водяной мельницы ведет гостя в дом, где продолжает демонстрацию достопримечательностей, показывает — «турецкие кинжалы, на одном из которых по ошибке было вырезано: «Мастер Савелий Сибиряков»; шарманку, которая играла мазурку, прерываемую песней «Мальбрук в поход поехал» и завершающуюся вальсом; всевозможные трубки и прочее.
После обеда, в котором «блюда не играли большой роли: кое-что пригорело, кое-что и вовсе не сварилось», зять Мижуев, несмотря на протесты, угрозы и ругательства Ноздрева, уезжает домой. Ноздрев предлагает Чичикову сыграть в карты, но тот опешит отвлечь его от этого намерения, говоря, что у него есть к Ноздреву просьба: перевести на его имя умерших крестьян, еще не вычеркнутых из ревизии. Поскольку Ноздрев настойчиво допытывается, зачем это ему нужно, Чичиков на ходу придумывает причины: сначала — что ему нужны души для приобретения веса в обществе, потом — что для выгодной женитьбы, поскольку родители невесты хотят, чтобы у жениха было не меньше трехсот душ. Ноздрев на все это отвечает: «Врешь!», называет Чичикова мошенником, потом соглашается подарить ему мертвые души, если он купит впридачу жеребца или каурую кобылу, или собак, шарманку и т. д. Наконец, он предлагает сыграть на мертвые души в карты, а когда Чичиков отвергает и это предложение, в отместку велит дворовым не давать лошадям Чичикова овса Чичиков отправляется спать в самом неприятном расположении духа, внутренне досадуя на себя за то, что заехал к Ноздреву и зря потерял время.
Но утром Ноздрев встречает его по-дружески, как ни в чем не бывало, и предлагает, раз уж он не желает играть в карты и меняться, сыграть в шашки. Чичиков соглашается, но во время игры Ноздрев, по своему обыкновению, жульничает Вспыхивает ссора, дело уже доходит до драки, и несдобровать бы Чичикову, но тут очень кстати приезжает капитан-исправник и объявляет Ноздреву, что он находится под судом «по случаю нанесения помещику Максимову личной обиды розгами в пьяном виде». Воспользовавшись столь удачно сложившимся для него обстоятельством, Чичиков садится в бричку и велит Селифану погонять лошадей во весь дух.
Глава пятая. Занятый недобрыми мыслями о «скверном барине», который не велел давать лошадям овса, Селифан не замечает встречной коляски с шестериком лошадей и наскакивает на нее. Пока сбежавшиеся мужики расцепляют перепутавшуюся упряжь и разводят лошадей, Чичиков любуется молоденькой девушкой с золотыми волосами и хорошеньким личиком, сидящей в коляске рядом со старухой. Он совершенно ею очарован и еще долго, после того как экипажи наконец разъезжаются, думает о том, что, «если, положим, этой девушке да придать тысячонок двести приданого, из нее бы мог выйти лакомый кусочек».
Показавшаяся вскоре деревня Собакевича, однако, рассеивает его мысли. Деревня была довольно велика. «Посреди виднелся деревянный дом с мезонином, красной крышей и темно-серыми или, лучше, дикими стенами... Было заметно, что при постройке его зодчий беспрестанно боролся со вкусом хозяина. Зодчий был педант и хотел симметрии, хозяин — удобства и, как видно, вследствии того заколотил на одной стороне все отвечающие окна и провертел на место их одно маленькое, вероятно понадобившееся для темного чулана. Фронтон тоже никак не пришелся посреди дома, как ни бился архитектор, потому что хозяин приказал одну колонну сбоку выкинуть, и оттого очутилось не четыре колонны, как было назначено, а только три. Двор окружен был крепкою и непомерно толстою деревянною решеткой. Помещик, казалось, хлопотал много о прочности. На конюшни, сараи и кухни были употреблены полновесные и толстые бревна, определенные на вековое стояние. Деревенские избы мужиков тоже срублены были на диво... все было пригнано плотно и как следует. Даже колодец был обделан в такой крепкий дуб, какой идет только на мельницы да на корабли. Словом... все было упористо, без пошатки, в каком-то крепком и неуклюжем порядке».
Такое же впечатление крепости и неуклюжести производит на Чичикова и сам хозяин, Михаил Семенович Собакевич — он похож на средней величины медведя, и фрак на нем «совершенно медвежьего цвета, рукава длинны, панталоны длинны, ступнями ступал он вкривь и вкось и наступал беспрестанно на чужие ноги. Цвет лица имел каленый, горячий, какой бывает на медном пятаке». Создавая его, «натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов. . но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Подстать хозяину и его жена Феодулия Ивановна, и вся обстановка в доме: «все было прочно, неуклюже в высочайшей степени и имело какое-то странное сходство с самим хозяином дома; в углу гостиной стояло пузатое ореховое бюро на пренелепых ногах, совершенный медведь. Стол, кресла, стулья — все было самого тяжелого и беспокойного свойства, — словом, каждый предмет, каждый стул, казалось, говорил: «И я тоже Собакевич!»
Беседа с хозяином не складывается, и Чичиков пытается, как до этого с Маниловым, завести для начала разговор о приятности губернского города и его главнейших лиц. Однако Собакевич весьма озадачивает его своими высказываниями о них: председатель палаты — «такой дурак, какого свет не производил»; губернатор — «первый разбойник в мире»; полицмейстер — «мошеник... продаст, обманет, еще и пообедает с вами»; и вообще — «все христопродавцы. Один там только и есть порядочный человек: прокурор; да и тот, если сказать правду, свинья». Вспомнив, что Собакевич не любит ни о ком хорошо отзываться, Чичиков не упоминает больше ни о ком из городских чиновников, а тут кстати хозяйка зовет к столу.
Стол у Собакевича ломится от яств, и сам он ест за семерых. «У меня когда свинина — всю свинью давай на стол, баранина — всего барана тащи, гусь — всего гуся! Лучше я съем двух блюд, да съем в меру, как душа требует». — Собакевич подтвердил это делом: он опрокинул половину бараньего бока к себе на тарелку, съел все, обгрыз, обсосал до последней косточки... За бараньим боком последовали ватрушки, из которых каждая была гораздо больше тарелки, потом индюк ростом в теленка, набитый всяким добром: яйцами, рисом, печенками и невесть чем, что все ложилось комом в желудке Этим обед и кончился; но когда встали из-за стола, Чичиков почувствовал в себе тяжести на целый пуд больше». За обедом Собакевич упоминает своего соседа Плюшкина, который «восемьсот душ имеет, а живет и обедает хуже моего пастуха!. Такой скряга, какого вообразить трудно. В тюрьме колодники лучше живут, чем он: всех людей переморил голодом». Это вызывает живейший интерес у Чичикова, тем более что имение Плюшкина находится всего в пяти верстах, однако Собакевич не советует ему даже «дороги знать к этой собаке».
После обеда Чичиков приступает к деловой части своего визита. Собакевич выслушивает его «очень просто, без малейшего удивления, как бы_речь шла о хлебе», сразу заявляет, что готов продать мертвые души, и, назначив цену по сто рублей за душу, начинает яростно торговаться за каждую копейку, уверяя, что все мужики у него как на подбор — «не мастеровой, так иной какой-нибудь здоровый мужик»; чего стоят только «каретник Михеев», или «Пробка Степан, плотник», или «Максим Телятников, сапожник». «А Еремей Сорокоплёхин! одного оброку приносил по пятисот рублей». Чичикову приходится повозиться с ним ничуть не меньше, чем с Коробочкой, он ругает его про себя собакой, кулаком и подлецом, но торгуется не менее яростно, и в конце концов противники сходятся на трех рублях за душу. Собакевич составляет список мертвых душ и требует от Чичикова задаток. Снова идет торг, сходятся на двадцати пяти рублях. Чичиков, в свою очередь, требует расписку в получении задатка. Не доверяя друг другу, соперники одновременно выхватывают друг у друга из рук один — деньги, другой — расписку, и Собакевич под конец еще предлагает Чичикову купить «женского полу». Чичиков заявляет, что в женском поле не нуждается, и уезжает. Правда, впоследствии обнаруживается, что Собакевич вписал-таки ему некую Елизавету Воробей. 
На выезде из деревни Чичиков спрашивает у встречного мужика, как проехать к Плюшкину. Тот не сразу уясняет, о ком идет речь, и только когда Чичиков говорит, что это тот, кто плохо кормит своих людей, восклицает: «А! заплатанной, заплатанной!» — прибавив еще существительное, «очень удачное, но неупотребительное в светском разговоре». Автор вместе с Чичиковым отмечает изрядную меткость выраженного мужиком словца: «Выражается сильно российский народ! и если наградит кого словцом, то пойдет оно ему в род и потомство, утащит он его с собою и на службу, и в отставку, и в Петербург, и на край света... Произнесенное метко, все равно что писанное, не вырубливается топором... Живой и бойкий русский ум... не лезет за словом в карман, не высиживает его, как наседка цыплят, а влепливает сразу, как пашпорт на вечную носку, и нечего прибавлять уже потом, какой у тебя нос или губы, — одной чертой обрисован ты с ног до головы!»
Глава шестая. В начале главы автор переключается на другой предмет размышлений — путешествия. А Чичиков все еще внутренне посмеивается над прозвищем, отпущенным мужиками Плюшкину, и не замечает, как въезжает в обширное село со множеством изб и улиц. «Какую-то особенную ветхость заметил он на всех, деревенских строениях: бревно на избах было темно и старо; многие крыши сквозили, как решето; на иных оставался только конек вверху да жерди по сторонам в виде ребер... Окна в избёнках были без стекол, иные были заткнуты тряпкой или зипуном... Из-за изб тянулись во многих местах рядами огромные клади хлеба, застоявшиеся, как видно, долго .. на верхушке их росла всякая дрянь и даже прицепился сбоку кустарник». Среди пустыря, огороженного низкой, местами изломанной оградой, стояЛ господский дом. «Каким-то дряхлым инвалидом глядел сей старинный замок... Местами был он в один этаж, местами В два... Стены дома ощеливали местами нагую штукатурную решетку и, как видно, много потерпели от всяких непогод... Из окон только два были открыты, прочие были заставлены ставнями или даже забиты досками... Старый, обширный, тянувшийся позади дома сад, выходивший за село и потом пропадавший в поле, заросший и -заглохлый, казалось, один освежал эту обширную деревню и один был живописен в своем картинном опустении».








Во дворе господского дома Чичиков встречает «какую-то фигуру» и долго не может распознать, какого она пола: баба или мужик. «Платье на ней было совершенно неопределенное, похожее очень на женский капот, на голове колпак, какой носят дворовые бабы, только один голос показался ему несколько сиплым для женщины». Решив, что перед ним ключница, Чичиков спрашивает у нее, нет ли барина, и та приглашает его в комнаты. Там он чрезвычайно поражен беспорядком. «Казалось, как будто в доме происходило мытье полов и сюда на время нагромоздили всю мебель... Никак бы нельзя было сказать, чтобы в комнате сей обитало живое существо если бы не возвещал его пребывание старый, поношенный колпак, лежавший на столе». Чичиков поражен еще больше, узнав, что ключница (или ключник) и есть хозяин дома. В жизни он всякого повидал, но такого еще не видывал. «Лицо его не представляло ничего особенного; оно было почти такое же, как у многих худощавых стариков, один подбородок только выступал очень далеко вперед, так что он должен был всякий раз закрывать его платком, чтобы не заплевать; маленькие глазки еще не потухнули и бегали из-под высоко выросших бровей, как мыши.. Гораздо замечательнее был наряд его: никакими средствами и стараньями нельзя бы докопаться, из чего состряпан был его халат- рукава и верхние полы засалились и залоснились... назади вместо двух болталось четыре полы... на шее было повязано что-то такое, которого нельзя было распознать: чулок ли, подвязка ли, или набрюшник, только никак не галстук». И это был один из самых богатых помещиков в губернии, у которой «была тысяча с лишним душ, и попробовал бы кто найти у кого другого столько хлеба зерном, мукою и просто в кладях, у кого бы кладовые, амбары и сушилы загромождены были таким множеством холстов, сукон, овчин выделанных и сыромятных высушенными рыбами и всякой овощью... Не довольствуясь сим, он ходил еще каждый день по улицам своей деревни, заглядывал под мостики, под перекладины и все, что ни попадалось ему: старая подошва, бабья тряпка, железный гвоздь, глиняный черепок, — все та шил к себе и складывал в., кучу». Далее автор рассказывает, как Плюшкин дошел до такой жизни Когда-то он был просто бережливым хозяином, у него была жена, которая славилась хлебосольством, две миловидные дочки и сын, разбитной мальчишка. Но затем жена его умерла, старшая дочь убежала со штаб-ротмистром кавалерийского полка, и отец ее проклял. Сын, вместо того чтобы определиться в губернском городе на «службу существенную», определился в полк, а вторая дочь умерла. «Старик очутился один... Одинокая жизнь дала сытную пищу скупости... человеческие чувства, которые и без того не были в нем глубоки, мелели ежеминутно, и каждый день что-нибудь утрачивалось в этой изношенной развалине... С каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате» Покупщики, пораженные скупостью Плюшкина, перестали приезжать к нему за хозяйственным продуктом. «Сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, мука в подвалах превратилась в камень, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться они обращались в пыль... и все становилось гниль и прореха, и сам он обратился наконец в какую-то прореху на человечестве». Плюшкин встречает Чичикова жалобами на то, что скоро пойдет по миру, и заявлением не без намека, что давно уж отобедал. Предложение гостя купить мертвые души вызывает у него радостное оживление, а узнав, что Чичиков берет все издержки по купчей на себя до такой степени переполняется к нему благодарностью, что велит Прошке поставить самовар и принести из кладовой сухарь из кулича, который в прошлом году привезла ему дочь, даже предлагает выпить ликерчика, который еще его жена-покойница делала. «Козявки и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повыкинул, и теперь вот чистенькая», — говорит Плюшкин, но Чичиков, к вящей радости хозяина, отказывается и, спеша завершить дело, просит его чтобы облегчить совершение купчей, написать письмо в город кому- нибудь из знакомых. Таковым оказывается сам председатель палаты (они с Плюшкиным «однокорытниками были, вместе по заборам лазили»), В поисках «четвертинки чистой бумаги» Плюшкин устраивает скандал своей дворовой бабе Мавре, — которая, по его утверждению, ее «подтибрила», а найдя наконец клочок бумаги на собственном столе, пишет, «лепя скупо строка на строку и не без сожаления подумывая о том, что все еще останется много чистого пробела». Не выдержав, автор с горечью восклицает: «И до такой ничтожности, мелочности, гадости мог снизойти человек!» А Плюшкин, закончив писать, предлагает Чичикову купить еще и беглые души, и когда тот с готовностью соглашается, торгуется за каждую копейку. Наконец сделка совершена, Чичиков еще раз осчастливливает хозяина отказом от чая с куличом и уезжает в самом веселом расположении духа, поскольку вместе с беглыми он приобрел у Плюшкина двести с лишним душ. Приехав в город, в гостиницу уже в сумерках, Чичиков потребовал «самый легкий ужин, состоявший только в поросенке», потом забрался под одеяло и крепко заснул. Глава седьмая. Пока Чичиков спит в гостинице, автор предается размышлениям о двух типах писателей. Счастлив тот из них, кто проходит «мимо характеров скучных, противных» и «приближается к характерам, являющим высокое достоинство человека», кто не унижается до изображения грубой обыденности. «Все, рукоплеща, несется за ним и мчится вслед за торжественной колесницей» Но совсем иной удел у писателя, «дерзнувшего вызвать наружу... всю страшную, потрясающую тину мелочей, опутавших нашу жизнь... и крепкою силою неумолимого резца... выставить их... на всенародные очи! Ему не собрать народных рукоплесканий... Сурово его поприще, и горько почувствует он свое одиночество». Проснувшись, Чичиков с удовольствием вспоминает, «что у него теперь без малого четыреста душ», и начинает сочинять купчие крепости, просматривает списки купленных крестьян и с увлечением предается фантазиям о том, кем были они при жизни. Наконец он отправляется в гражданскую палату совершать купчую, у гостиницы встречает Манилова, и они идут вместе. В палате, как водится, не обходится без препон, так что Чичикову приходится для ускорения дела дать взятку некоему лицу, «которое называется в общежитье кувшинным рылом», чиновнику крепостного стола Ивану Антоновичу Попав наконец к председателю, он находит там Собакевича. Председатель, прочитав письмо Плюшкина, соглашается быть его поверенным и принимает все меры к тому, чтобы совершить купчую в течение одного дня, как о том просит Чичиков, сославшийся на необходимость срочного отъезда. Окончив дела, все, по предложению председателя, отправляются на обед к полицмейстеру. «Ему стоит только мигнуть, проходя мимо рыбного ряда или погреба, так мы, знаете ли, так закусим!» — говорит в обоснование своего предложения председатель. Слова его оправдываются в полной мере — пока гости «резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, копченые языки и балыки.. Потом появились прибавления с хозяйской стороны, изделия кухни» Обед удался на славу Собакевич один управляется с огромным осетром уже до того, как полицмейстер намеревается представить гостям «это произведение природы»; вино льется рекой, все пьют «за здоровье нового херсонского помещика, потом за благоденствие крестьян его., потом за здоровье будущей жены его, красавицы». Тут же все принимают решение непременно женить Павла Ивановича и упрашивают его остаться в городе еще хотя бы на две недели, обещая сыскать ему невесту. Чичиков, так и быть, соглашается. Вновь откупориваются бутылки, и «в непродолжительное время всем сделалось веселс необыкновенно». Чичиков уже воображает себя «настоящим херсонским помещиком», говорит о разных усовершенствованиях в хозяйстве; наконец смекает, что «начал уж слишком развязываться», и на прокурорских дрожках уезжает к себе в гостиницу, где его встречают Петрушка и Селифан, и им приходится изрядно потрудиться чтобы раздеть и уложить барина Посчитав теперь себя совершенно свободными от всяких забот, они отправляются в заведение напротив гостиницы и возвращаются оттуда в том состоянии, которое вполне позволяет им всего лишь за четверть часа одолеть гостиничную лестницу и присоединиться к барину. Глава восьмая. Покупки Чичикова вызывают в городе много толков: выгодно ли покупать крестьян на вывод, приживутся ли они на новом месте, не убегут ли, не взбунтуются? Некоторые даже предлагают Чичикову «конвой для безопасного препровожденья крестьян до места жительства». Проносятся слухи, что Чичиков «не более, не менее как миллионщик», и это еще больше располагает к нему жителей города; «он был носим, как говорится, на руках» Но особенно замечательное впечатление производит Чичиков на дам. Автор чувствует необходимость дать читателю описание дам города NN, несколько раз приступает к нему, но каждый раз с робостью откладывает перо. Наконец все же набирается решимости «Дамы города NN были то, что называют презентабельны. Что до того, как вести себя, соблюсти тон, поддержать этикет, множество приличий самых тонких, а особенно наблюсти моду в самых последних мелочах, то в этом они опередили даже дам петербургских и московских... В нравах дамы города NN были строги, исполнены благородного негодования противу всего порочного и всяких соблазнов, казнили без всякой пощады всякие слабости... Еще нужно сказать, что дамы города NN отличались. . необыкновенною осторожностию и приличием в словах и выражениях. Никогда не говорили они: «я высморкалась», «я вспотела», «я плюнула», а говорили «я облегчила себе нос», «я обошлась посредством платка»... Чтоб еще более облагородить русский язык, половина почти слов была выброшена вовсе из разговора, и потому весьма часто было нужно прибегать к французскому языку, зато уж там, по-французски, другое дело: там позволялись такие слова, которые были гораздо пожестче упомянутых» Чичикову дамы города NN стали оказывать знаки повышенного внимания, в их нарядах «оказались многие разные прибавления. В гостином дворе сделалась толкотня.. Купцы изумились, увидя, как несколько кусков материй... не сходивших с рук по причине цены, показавшейся высокою... были раскуплены нарасхват» Одна дама даже прислала Чичикову письмо с изъявлением чувств и без подписи, отмечая в postscriptum, что «его сердце должно отгадать писавшую». Чичиков получает приглашение на бал к губернатору и все ОСтавшееся до бала время употребляет для приготовлений к нему, репетирует перед зеркалом подобающие моменту выражения лица, позы и жесты. Едва появившись на балу, он завладевает всеобщим вниманием. На все общество «распространил он радость и веселье необыкновенное. Не было лица, на котором бы не выразилось удовольствие или, по крайней мере, отражение всеобщего удовольствия». Дамы, среди которых Чичиков пытается отыскать сочинительницу письма, наперебой оспаривают друг у друга его внимание. Губернаторша представляет ему свою шестнадцатилетнюю дочь, только что выпущенную институтку, и Чичиков узнает в ней красавицу-блондинку, с чьим экипажем столкнулась его бричка по дороге в деревню Собакевича. Он сразу же забывает обо всем и, занятый блондинкой, становится невнимателен к дамам, что вызывает у них крайнее неудовольствие. Разговор, который пытается вести Чичиков с блондинкой, оказывается ей скучен. В довершение сгущающихся над Чичиковым бед в зале появляется Ноздрев и кидается к нему со словами: «А, херсонский помещик!.. Что? много наторговал мертвых?» И, уже обращаясь к стоявшему рядом губернатору, кричит: «Ведь вы знаете, ваше превосходительство... он торгует мертвыми душами!» Общество шарахается от Ноздрева; все знают ему цену, и все же слово произнесено, да еще громогласно. «Как ни глупы слова дурака, а иногда бывают они достаточны, чтобы смутить умного человека». Бал продолжается, разгорается веселье, но у Чичикова уже испорчено настроение, и он, не дожидаясь окончания ужина, уезжает к себе в гостиницу. В то время, когда он сидит в своем номере при свете сальной свечи и честит почем зря тех, кому вздумалось устраивать балы, тогда как в губернии неурожай и дороговизна, а особенно Ноздрева со всей его родней, в город въезжает «весьма странный экипаж», похожий больше не на тарантас, не на коляску или бричку, а на арбуз, и из него вылезает помещица, коллежская секретарша Коробочка Она приехала «узнать наверно, почем ходят мертвые души и уж не промахнулась ли она.,, продав их, может быть, втридешева» Последствия этого прибытия сказываются уже в следующей главе Глава девятая. Утром одна дама, которую автор предуе мотрительно называет не по фамилии, а просто «приятная дама», наносит визит другой даме, названной из той же предусмотрительности «дамой приятною во всех отношениях» Столь ранний визит объясняется важностью и свежестью новости, которой располагает «приятная дама» Впрочем, эта новость была сообщена «даме приятной во всех отношениях» не сразу по приезде к ней, поскольку прежде возникла необходимость обсудить веселенький ситец, который на поверку оказался всего лишь пестрым, фестончики, пришедшие, по предписанию моды, на смену оборкам, а также выкройку какого-то немыслимого платья. Наконец, когда оказалось возможным приступить к новости, «просто приятная дама» рассказывает «даме приятной во всех отношениях», что, как рассказала ей протопопша, отца Кирилы жена, к ней, протопопше, приехала насмерть перепуганная помещица Коробочка и в свою очередь рассказала, что Чичиков, «вооруженный с ног до головы, вроде Ринальда Ринальдина», ворвался к ней, Коробочке, в дом среди ночи и потребовал продать ему «все души, которые умерли... Вся деревня сбежалась, ребенки плачут, все кричат, никто никого не понимает». Приятная во всех отношениях дама, предварительно напугав себя и собеседницу многократным произнесением слов «мертвые души», высказывает мнение, что они, мертвые души, только прикрытие, а на самом деле Чичиков вознамерился увезти губернаторскую дочку. Будучи упомянутой, последняя тут же подвергается детальному обсуждению дам, в результате которого выясняется, что она и манерна, и жеманна, и безбожно румянится, и, несмотря на это, бледна как мел. Сам Чичиков, оказывается, был противен в самом начале как даме просто приятной, так и даме приятной во всех отношениях, а Ноздрев, несомненно, его сообщник в деле похищения губернаторской дочки. Все эти соображения дамы обрушивают на голову появившегося в гостинице прокурора (мужа дамы приятной во всех отношениях) и, совершенно сбив его с толку, отправляются «каждая в свою сторону бунтовать город» Это удается им как нельзя лучше — «город был решительно взбунтован; все пришло в брожение, и хоть бы кто-нибудь мог что-либо понять». Его мужскую половину больше интересует покупка мертвых душ, женскую — похищение губернаторской дочки. История с Чичиковым обрастает новыми подробностями, одна из которых свидетельствует о том, что он был женат и бросил свою жену, а с губернаторской дочкой встречался тайно при лунном свете; другая, напротив, — что у Чичикова жены не было, а сердечную связь он имел с самой губернаторшей. Масла в огонь подливает назначение нового генерал-губернатора, и некоторые из мужской половины городского общества подозревают в Чичикове подосланного им чиновника для произведения тайного следствия; другие приписывают ему организацию бунта крестьян сельца Боровки, Задирай лово-тож, ознаменовавшегося убийством заседателя Дробяжкина Как нарочно, губернатор получает две официальные бумаги — о «делателе фальшивых ассигнаций», скрывающемся под разными именами, и об «убежавшем от законного преследования разбойнике». В отношении обоих предписывается «учинить строжайшее розыскание». Это совершенно сбивает с толку общественность Для прояснения имеющихся подозрений городские чиновники пытаются прибегнуть к свидетельствам Коробочки, Манилова, Собакевича и даже Петрушки с Селифаном. Однако «все поиски, произведенные чиновниками, открыли им только то, что они наверное никак не знают, что такое Чичиков». И для окончательного решения вопроса, что следует предпринять в отношении Чичикова, «предположено было собраться нарочно у полицмейстера». Глава десятая. Собравшиеся у полицмейстера чиновники с обеспокоенностью обнаруживают, что все они даже похудели от последних забот и тревог. Автор резонно замечает, что «в собравшемся на сей раз совете очень заметно было отсутствие той необходимой вещи, которую в простонародье называют толком». Внести некоторую осмысленность в обсуждение пытается почтмейстер, заявляя, что Чичиков не кто иной, как капитан Копейкин. В ответ на недоумение собравшихся он рассказывает историю под названием «Повесть о капитане Копейкине». После кампании двенадцатого года капитан Копейкин возвратился инвалидом, без руки и без ноги. Работать он не мог, а отец ему в помощи отказал по причине собственной несостоятельности, и капитан Копейкин решил отправиться в Петербург к государю. Государя в столице не оказалось, и Копейкин отправился к некоему вельможе, начальнику некой высшей комиссии. После долгого ожидания в приемной появился наконец генерал и на просьбу Копейкина отвечал, чтобы тот наведался на днях. Дня через три-четыре Копейкин опять пошел к генералу, но тот сказал ему, что без воли государя ничего не может для него сделать. Ждать долго Копейкин не мог, деньги у него все вышли, пошел он опять к генералу, а швейцар его не пускает; на другой день то же самое Наконец удалось ему вслед за каким- то просителем проскользнуть в приемную к вельможе, но тот велел его выслать за казенный счет из столицы, с фельдъегерем. Не прошло, однако, и двух месяцев, как в рязанских лесах появилась шайка разбойников, и атаманом у них был не кто иной, как Копейкин. Выслушав эту историю, чиновники, однако, возражают почтмейстеру, указав на то очевидное обстоятельство, что у Чичикова руки и ноги на месте. Появляется новая версия — «не есть ли Чичиков переодетый Наполеон»? «Ростом он никак не будет выше Чичикова и... складом своей фигуры Наполеон тоже нельзя сказать чтобы слишком толст, однако же и не так чтобы тонок». Вскоре, однако, все спохватываются и признают, «что воображение их уж чересчур рысисто и что все это не то» После долгих рассуждений чиновники решают наконец еще раз расспросить обо всем хорошенько Ноздрева, хоть и знают, что Ноздрев лгун и верить ему нельзя ни в одном слове. Призванный для объяснений Ноздрев, даже не заикнувшись, на все вопросы по пунктам отвечал, что Чичиков накупил у него мертвых душ на несколько тысяч; что он точно шпион (Ноздрев учился с ним в одной школе, и уже тогда все называли его фискалом); что он, несомненно, делатель фальшивых бумаг; что он действительно имел намерение увезти губернаторскую дочку и Ноздрев ему в этом помогал. Наконец, на вопрос о Наполеоне «Ноздрев понес такую околесину, которая не только не имела никакого подобия правды, но даже просто ни на что не имела подобия». Все происшедшее в последнее время больше всего почему-то подействовало на прокурора. «Пришедши домой, он стал думать, думать и вдруг, как говорится, ни с того ни с другого умер». А сам Чичиков, получив легкую простуду, сидит в своем номере и ничего не знает о творящемся в городе. Выздоровев, он отправляется с визитами к чиновникам и весьма озадачен тем, что везде его или не принимают вовсе, или принимают как-то странно. В растерянности он возвращается в гостиницу, и неожиданно к нему является Ноздрев и сходу выкладывает, что в городе теперь все против него по гой причине, что он делает фальшивые бумажки, намеревался увезти губернаторскую дочку и уморил прокурора. Выпроводив Ноздрева, испуганный Чичиков призывает к себе Селифана и велит ему «быть готовым на заре, с.тем чтобы завтра же в шесть часов утра выехать из города непременно». Глава одиннадцатая. На следующий день выехать пораньше Чичикову не удается. Мало того, что он сам проспал, так оказалось еще, что лошади некованы, да и шину на колесе надо перетянуть Только к вечеру ему удается выехать, и на улице города он встречает погребальную процессию — оказывается, хоронят прокурора. За гробом идут чиновники, занятые мыслями о новом генерал-губернаторе, а в каретах едут дамы, о чем-то оживленно беседующие. Наконец процессия прошла, и Чичиков, подумав про себя, что встретить похороны к счастью, велит Селифану погонять. Бричка выезжает за город, «и опять по обеим сторонам столбового пути пошли вновь писать версты, станционные смотрители, колодцы, обозы, серые деревни...» И далее автор уже видит всю Русь впереди. «Русь! Русь! вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека тебя вижу: бедно, разбросанно и неприютно в тебе; не развеселят, не испугают взоров дерзкие дива природы, венчанные дерзкими дивами искусства, города с многооконными высокими дворцами, вросшими в утесы, картинные дерева и плющи, вросшие в домы.. Открыто-пустынно и ровно все в тебе; как точки, как значки, неприметно торчат среди равнин невысокие твои города; ничто не обольстит и не очарует взора. Но какая же непостижимая, тайная сила влечет к тебе? Почему слышится и раздается немолчно в ушах твоя тоскливая, несущаяся по всей длине и ширине твоей, от моря до моря, песня? Что в ней, в этой песне? Что зовет, и рыдает, и хватает за сердце? Какие звуки болезненно лобзают, и стремятся в душу, и вьются около моего сердца? Русь! чего же ты хочешь от меня? какая же непостижимая связь таится между нами? Что глядишь ты так, и зачем все, что ни есть в тебе, обратило на меня полные ожидания очи?.. Что пророчит сей необъятный простор? Здесь ли, в тебе ли не родиться беспредельной мысли, когда ты сама без конца? Здесь ли не быть богатырю, когда есть место, где развернуться и пройтись ему? И грозно объемлет меня могучее пространство, страшною силою отразясь во глубине моей; неестественной властью осветились мои очи: у! какая сверкающая, чудная, незнакомая земле даль! Русь!..» Далее автор переключается на героя, избранного им для своего произведения. Он сомневается, что его герой понравится читателю, но считает, что добродетельному герою «пора наконец дать отдых», его и так писатели «обратили в лошадь... изморили добродетельного человека до того, что теперь нет на нем и тени добродетели... Нет, пора наконец припрячь и подлеца». Родители Чичикова были дворянами, но уродился он, «как говорит пословица: ни в мать ни в отца, а в проезжего молодца». Отец отвез его в город к родственнице, дряблой старушке, определил в городское училище и уехал, дав перед этим наставления: угождать учителям и наставникам; с товарищами не водиться, а если водиться, то с теми, кто побогаче; никого но угощать, а делать так, чтоб его самого угощали; а больше всего беречь и копить копейку. Особенных способностей у Павлуши не было; «отличился он больше прилежанием и опрятностию; но зато оказался в нем большой ум с другой стороны, со стороны практической»: он повел себя так, «что товарищи его угощали, а он их не только никогда, но даже иногда, припрятав полученное угощение, продавал им же». Он умел экономить и копить деньги, угождать учителям и при выпуске из училища «получил полное удостоение во всех науках, аттестат и книгу с золотыми буквами за примерное прилежание и благонадежное поведение». В это время умер отец Чичикова, оставив ему весьма тощее наследство Продав «ветхий дворишко с ничтожной землицей», Чичиков определился в городе на службу. Как и в школе, на службе он во всем угождал начальнику, «который был образ какой-то бесчувственности и непотрясаемости, — чинил ему перья, сметал со стола песок и табак, чистил запачканную мелом спину. Наконец принялся ухаживать за его зрелой, до чрезвычайности некрасивой дочерью: «И пошатнулся суровый повытчик», Чичиков стал у него дома своим человеком, заговорили даже о свадьбе. Но едва «суровый повытчик» исхлопотал ему повышение по службе, он тут же порвал с ним всякие отношения, а со свадьбой так дело и замялось. Вскоре представилась Чичикову возможность войти в комиссию «для построения какого-то казенного весьма капитального строения» За шесть лет строительство не продвинулось выше фундамента, а Чичиков наконец позволил себе «выпутаться из-под суровых законов воздержания» завел повара, пару лошадей и проч. Но вновь назначенный вместо прежнего «тюфяка» начальник, человек военный, быстро разобрался что к чему, и Чичикову пришлось сызнова начинать карьеру. Он сменил две-три должности, переехал в другой город и наконец нашел себя на таможне. «Казалось, сама судьба определила быть ему таможенным чиновником». И особенный талант он обнаружил в части проведения обысков; от него не было житья контрабандистам, он был сама честность и неподкупность. «Он получил чин и повышение и вслед за тем представил проект изловить всех контрабандистов, прося только средств исполнить его самому». Получив в свое распоряжение все, он сказал: «Теперь пора» склонил к сотрудничеству своего товарища, и, вступив в тайные сношения с контрабандистами, за короткое время они получили дохода по четыреста тысяч каждый. Но потом из-за пустяковой ссоры между сообщниками тайное стало явным, и чиновников взяли под суд Чичикову все же удалось затаить часть денег, он откупился от суда и начал все с нуля, определившись в должность поверенного. Именно на этом поприще и выработалась у него идея покупать мертвые души, пока еще не подавали новые ревизские сказки, а потом закладывать в казну как живые и получать деньги, и деньги, по его расчетам, немалые. Представив таким образом читателю полное лицо своего героя автор далее рассуждает о том, как следует воспринимать его «относительно качеств нравственных», и призывает читателя не спешить называть Чичикова подлецом. «Справедливее всего назвать его: хозяин, приобретатель». Встретив на жизненной дороге такого человека, читатель может быть с ним даже дружен, водить с.ним хлеб-соль, но «станет глядеть на него косо, если он очутится героем драмы или поэмы». А Чичиков тем временем просыпается в своей бричке и, заметив, что Селифан едва потряхивает вожжами, велит гнать во весь дух. «И какой же русский не любит быстрой езды?» — соглашается с ним автор и завершает свое повествование вдохновенной песнью: «Эх, тройка! птица тройка, кто тебя выдумал? знать, у бойкого народа ты могла только родиться, в той земле, что не любит шутить, а ровным-гладнем разметнулась на полсвета, да и ступай считать версты, пока не зарябит тебе в очи. И не хитрый, кажись, дорожный снаряд, не железным схвачен винтом, а наскоро живьем с одним топором да долотом снарядил и собрал тебя ярославский расторопный мужик. Не в немецких ботфортах ямщик: борода да рукавицы, и сидит черт знает на чем; а привстал, да замахнулся, да затянул песню — кони вихрем, спицы в колесах смешались в один гладкий круг, только дрогнула дорога, да вскрикну в испуге остановившийся пешеход — и вон она понеслась!. И вон уж видно вдали, как что-то пылит и сверлит воздух. Не так ли и ты, Русь, что бойкая, необгонимая тройка несешься? Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, все отстает и остается позади Остановился пораженный Божьим чудом созерцатель: не молния ли это, сброшенная с неба? что значит это наводящее ужас движение? и что за неведомая сила заключена в сих неведомых светом конях? Эх, кони, кони, что за кони! Вихри ли сидят в ваших гривах? Чуткое ли ухо горит во всякой вашей жилке? Заслышали с вышины знакомую песню, дружно и разом напрягли медные груди и, почти не тронув копытами земли, превратились в одни вытянутые линии, летящие по воздуху, и мчится вся вдохновенная Богом!.. Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земле, и, косясь, постараниваются и дают ей дорогу другие народы.



Поиск
В нашей базе 2000 кратких изложений

Сохранить себе