Краткое содержание > Гончаров > ОБЛОМОВ
ОБЛОМОВ - краткое содержание


Краткое изложение и пересказ произведения по главам ОБЛОМОВ

Часть первая
На Гороховой улице в Петербурге в одном из больших домов утром в своей квартире лежит в постели Илья Ильич Обломов. «Это был человек лет тридцати двух-трех от роду, среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица... Цвет лица у Ильи Ильича не был ни румяный, ни смуглый, ни положительно бледный, а безразличный, или казался таким, может быть потому, что Обломов как-то обрюзг не по летам: от недостатка ли движения или воздуха, а может бить, того и другого. Вообще же тело его, судя по матовому, чересчур белому цвету шеи, маленьких пухлых рук, мягких плеч, казалось слишком изнеженным для мужчины. 
На нем был халат из персидской материи, настоящий восточный халат, без малейшего намека на Европу, без кистей, без бархата, без талии, весьма поместительный, так что и Обломов мог дважды завернуться в него... Халат имел в глазах Обломова тьму неоцененных достоинств: он мягок, гибок; тело не чувствует его на себе; он как послушный раб покоряется самомалейшему движению тела... Лежанье у Ильи Ильича не было ни необходимостью, как у больного или как у  человека, который хочет спать, ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было его нормальным состоянием... Комната, где лежал Илья Ильич, с первого взгляда казалась ; прекрасно убранною... Но опытный глаз человека с чистым вкусом ; одним беглым взглядом на все, что тут было, прочел бы только желание кое-как соблюсти decorum  неизбежных приличий, лишь бы отделаться от них... По стенам, около картин, лепилась в виде фестонов паутина, напитанная пылью; зеркала, вместо того чтоб отражать предметы, могли бы служить скорее скрижалями для записывания ; на них, по пыли, каких-нибудь заметок на память. Ковры были в пятнах. На диване лежало забытое полотенце; на столе редкое утро не стояла не убранная от вчерашнего ужина тарелка с солонкой и с обглоданной косточкой да не валялись хлебные крошки... На этажерках, правда, лежали две-три развернутые книги, валялась газета, на бюро стояла и чернильница с перьями; но страницы, на которых развернуты были книги, покрылись пылью и пожелтели; видно, что их бросили давно; нумер газеты был прошлогодний, а из чернильницы, если обмакнуть в нее перо, вырвалась бы разве только с жужжанием испуганная муха».
Проснулся Илья Ильич сегодня необычайно рано, снедаемый досадой, потому что накануне он получил из деревни от своего старосты письмо с жалобами на неурожай, недоимки, уменьшение дохода I и проч., и оно нарушило его покой — теперь нужно было думать о том, как поправить дело. Впрочем, такие письма Обломов получал от старосты каждый год и даже начал придумывать различные хозяйственные усовершенствования, но не додумал до конца; так оно и идет. Он совсем уже вознамерился встать и приняться за дело, но потом решил, что заняться можно после чая, а чай он попьет в постели. Илья Ильич, наконец, зовет своего слугу Захара. Это «пожилой человек в сером сюртуке с прорехою под мышкой, откуда торчал клочок рубашки, в сером же жилете с медными пуговицами, с голым, как колено, черепом и с необъятно широкими и густыми, русыми с проседью бакенбардами, из которых каждой стало бы на три бороды». Захар под стать своему барину — живет, как живется, не меняя годами ни привычек, ни одежды. Между ним и барином начинаются обычные, повторяющиеся изо дня в день препирательства по поводу затерявшегося письма, носового платка, невытертой пыли. Так ничего и не добившись от Захара, Обломов машет на, него рукой, а тому только этого и надо. Несколько раз Илья Ильич порывается встать, чо тут же находит причины для того, чтобы оставаться в постели.
К Обломову являются посетители. Сначала некто Волков, «молодой человек лет двадцати пяти, блещущий здоровьем, с смеющимися щеками, губами и глазами». Он показывает свой новый фрак для верховой езды, зовет Обломова на гулянье в Екатерингоф, где будут все, сообщает, ЧТо влюблен, хвастается какими-то новомодными пустячками и, наконец, заявив, что ему надо сегодня побывать в десяти местах, исчезает. Вслед за ним появляется бывший сослуживец Обломова Судьбинский. Он весь в делах, хвастается, что получил повышение по службе, собирается жениться на дочери действительного статского советника с приданым десять тысяч рублей, рассказывает о бывших сослуживцах Обломова — тот Владимира получил, этот стал его превосходительством и т. д. Судьбинского сменяет «очень худощавый, черненький господин, заросший весь бакенбардами, усами и эспаньолкой. Он был одет с умышленной небрежностью». Это сочинитель Пенкин. Он сходу осведомляется, читал ли Обломов его статью «о торговле, об эманципации женщин, о прекрасных апрельских днях... и о вновь изобретенном составе против пожаров». Пенкин явно доволен собой, с гордостью сообщает, что ратует за реальное направление в литературе, недавно написал рассказ «о том, как в одном городе городничий бьет мещан по зубам», настойчиво советует Обломову прочитать одну великолепную поэму «Любовь взяточника к падшей женщине», где «обнаружен весь механизм нашего общественного движения»; автор, несомненно, велик, «в нем слышится то Дант, то Шекспир». Пенкин тоже предлагает Обломову ехать в Екатерингоф на гулянье, но тот отказывается, сославшись на нездоровье, и гость уходит. Но тут же появляется новый, «человек неопределенных лет, с неопределенной физиономией... не красив и не дурен, не высок и не низок ростом, не блондин и не брюнет. Природа к не дала ему никакой редкой, заметной черты, ни дурной, ни хорошей. Его многие называли Иваном Ивановичем, другие — Иваном Васильичем, третьи — Иваном Михайлычем... Фамилию его называли тоже различно: одни говорили, что он Иванов, другие звали Васильевым или Андреевым, третьи думали, что он Алексеев... Присутствие его ничего не придаст обществу, так же как отсутствие ничего не отнимет от него... Про таких людей говорят, что они любят всех и потому добры, а в сущности они никого не любят и добры потому только, что не злы... Едва ли кто-нибудь, кроме матери, заметил появление его на свет, очень немногие замечают его в течение жизни, но верно никто не заметит, как он исчезнет со света; никто не спросит, не пожалеет о нем, никто и не порадуется его смерти. У него нет ни врагов, ни друзей, но знакомых множество». Алексеев (Обломов называет его так) явился с намерением увезти Обломова на обед к Овчинину, а потом все в тот же Екатерингоф на гулянье. Но Обломову вставать не хочется, он начинает жаловаться Алексееву на своего деревенского старосту и на хозяина квартиры, который заставляет его съезжать с квартиры под предлогом ремонта. Тут появляется еще один гость, Михей Андреевич Тарантьев, земляк Обломова, «человек лет сорока, принадлежащий к крупной породе, высокий, объемистый в плечах и во всем туловище, с крупными чертами лица, с большой головой, с крепкой коротенькой шеей, с большими навыкате глазами, толстогубый... Тарантьев был человек ума бойкого и хитрого, никто лучше его не рассудит какого-нибудь общего житейского вопроса или юридического запутанного дела: он сейчас построит теорию действий в том или другом случае и очень тонко подведет доказательства, а в заключение еще почти всегда нагрубит тому, кто с ним о чем-нибудь посоветуется! Между тем сам, как двадцать пять лет назад определился в какую-то канцелярию писцом, так в этой должности и дожил до седых волос... Дело в том, что Тарантьев мастер был только говорить. .» Алексеев и Тарантьев были «самые усердные посетители Обломова». Они ходили к нему «пить, есть, курить хорошие сигары... Но зачем пускал их к себе Обломов — в этом он едва ли отдавал себе отчет». Из всех своих знакомых Ильи Ильич искренне любил только одного человека — Андрея Ивановича Штольца, и очень жалел, что он сейчас в отлучке. Уж он-то, конечно, лучше всех разрешил бы нынешние затруднения Ильи Ильича.
Тарантьеву удается-таки поднять Обломова с постели, он бранит Захара за неповоротливость, Обломова за то, что он не купил заграничных сигар и что у него нет к обеду мадеры; выпрашивает у него деньги, чтобы по пути купить мадеры. Обломов и ему жалуется на хозяина квартиры, просит совета. Тарантьев, предварительно выговорив за совет шампанского, предлагает переезжать к его куме на Выборгскую сторону. Дать совет насчет старосты обломовской деревни он соглашается только после того, как Обломов обещает прибавить к шампанскому еще портер. Старосту он называет мошенником и советует Илье Ильичу ехать самому в деревню Советы его Обломову не нравятся, и он вспоминает Штольца, который вмиг все бы уладил. Теперь Тарантьев обрушивается на Штольца, называя его проклятым немцем и шельмой продувной. Илья Ильич оскорбляется за своего друга, но Тарантьев продолжает тараторить; потом пытается выпросить у Обломова фрак, поскольку свой пообтерся, а он приглашен на свадьбу, и, когда Захар решительно отказывается выдать фрак, наконец уходит. Когда удаляется и Алексеев, Илья Ильич, усевшись с ногами в кресло и «подгорюнившись, погрузился не то в дремоту, не то в задумчивость».
«Обломов, дворянин родом, коллежский секретарь чином, безвыездно живет двенадцатый год в Петербурге» После смерти родителей он стал «обладателем трехсот пятидесяти душ., в одной из отдаленных губерний, чуть не в Азии», доходу стал получать больше, нанял хорошую квартиру, завел повара и даже пару лошадей «Тогда он еще был молод и, если нельзя сказать, чтоб он был жив, то, по крайней мере живее, чем теперь; еще он был полон разных стремлений, все чего-то надеялся, ждал многого и от судьбы и от самого себя все готовился к поприщу, к роли — прежде всего, разумеется, в службе, что и было целью его приезда в Петербург Потом он думал и о роли в обществе; наконец, в отдаленной перспективе, на повороте с юности к зрелым летам, воображению его мелькало и улыбалось семейное счастие. Но дни шли за днями, годы сменялись годами... стукнуло тридцать лет, а он ни на шаг не продвинулся ни на каком поприще и все еще стоял у порога своей арены, там же, где был десять лет назад. Но он все собирался и готовился начать жизнь, все рисовал в уме узор своей будущности; но с каждым мелькавшим над головой его годом должен был что-нибудь изменять и отбрасывать в этом узоре. Жизнь в его глазах разделялась на две половины: одна состояла из труда и скуки — это у него были синонимы; другая — из покоя и мирного веселья... Воспитанный в недрах провинции... он до того был проникнут семейным началом, что и будущая служба представлялась ему в виде какого-то семейного занятия, вроде, например, ленивого записыванья в тетрадку прихода и расхода, как делывал его отец. Он полагал, что чиновники одного места составляли между собой дружную, тесную семью, неусыпно пекущуюся о взаимном спокойствии и удовольствиях, что посещение присутственного места отнюдь не есть обязательная привычка, которой надо придерживаться ежедневно, и что слякоть, жара или просто нерасположение всегда будут служить достаточными и законными предлогами к нехождению в должность. Но как огорчился он, когда увидел, что надобно быть по крайней мере землетрясению, чтоб не прийти здоровому чиновнику на службу... Раза два его поднимали ночью и заставляли писать «записки», несколько раз добывали посредством курьера из гостей — все по поводу этих же записок. Все это навело на него страхи и скуку, великую. «Когда же жить? Когда жить?» — твердил он». Кое-как Обломов прослужил два года, и случай заставил его покинуть службу. Однажды он отправил какую-то нужную бумагу вместо Астрахани в Архангельск. Стали искать виноватого. Обломов ушел домой и прислал медицинское свидетельство о собственной болезни. «Но это помогло только на время: надо же было выздороветь, — а за этим в перспективе было опять ежедневное хождение в должность. Обломов не вынес и подал в отставку».
Отношения с женщинами у него не складываются; «он никогда не отдавался в плен красавицам... уже и потому, что к сближению с женщинами ведут большие хлопоты. Обломов больше ограничивался поклонением издали, на почтительном расстоянии... Еще холоднее простился с толпой друзей», После первого же письма от старосты он сменил повара на кухарку, продал лошадей. «Его почти ничто не влекло из дома, и он с каждым днем все крепче и постояннее водворялся в своей квартире. Сначала ему тяжело стало пробыть целый день одетым, потом он ленился обедать в гостях, кроме коротко знакомых, больше холостых домов, где можно снять галстук, расстегнуть жилет и где можно даже «поваляться» или соснуть часок. Вскоре и вечера надоели ему: надо надевать фрак, каждый день бриться... Несмотря на эти причуды, другу его, Штольцу, удавалось вытаскивать его в люди; но Штольц часто отлучался из Петербурга... и без него Обломов опять ввергался весь по уши в свое одиночество и уединение, из которого могло его вывести только что-нибудь необыкновенное, выходящее из ряда ежедневных явлений жизни... Он не привык к движению, к жизни, к многолюдству и суете. В тесной толпе ему было душно; в лодку он садился с неверною надеждою добраться благополучно до другого берега, в карете ехал, ожидая, что лошади понесут и разобьют». Оставаясь дома, он иногда читал, если попадется под руку книга или газета, иногда даже искал какую-то книгу, но, начав читать, быстро охладевал и уже больше к ней не возвращался. «Между тем он учился, как и другие, как все, то есть до пятнадцати лет в пансионе; потом старики Обломовы... решились послать Илюшу в Москву, где он волей-неволей проследил курс наук до конца... Он по необходимости сидел в классе прямо, слушал, что говорили учителя, потому что другого ничего делать было нельзя, и с трудом, с потом, со вздохами выучивал задаваемые ему уроки». Иногда Штольц приносил Обломову книги, которые следовало прочесть сверх обязательного, но «неестественно и тяжело ему казалось такое неумеренное чтение... Серьезное чтение утомляло его. Мыслителям не удалось расшевелить в нем жажду к умозрительным истинам. Зато поэты задели его за живое... Ум и сердце просветлели: он стряхнул дремоту, душа запросила деятельности». Штольц «поймал Обломова на поэтах и года полтора держал его под ферулой мысли и наук»» Но вскоре Обломов «отрезвился и только изредка, по указанию Штольца... прочитывал ту или иную книгу, но не вдруг, не торопясь, без жадности, а лениво пробегал глазами по строкам. Как ни интересно было место, на котором он останавливался, но если на этом месте заставал его час обеда или сна, он клал книгу переплетом вверх и шел обедать или гасил свечу и ложился спать... Так совершил свое учебное поприще Обломов... Голова его представляла сложный архив мертвых дел, лиц, эпох, цифр, религий, ничем не связанных политико-экономических, математических или других истин, задач, положений и т. п. Это была как будто библиотека, состоящая из одних разрозненных томов по разным частям знаний. Странно подействовало ученье на Илью Ильича: у него между наукой и жизнью лежала целая бездна, которой он не пытался перейти. Жизнь у него была сама по себе, а наука сама по себе». Хозяйственные дела по имению тоже не занимают Обломова. «Не ведал он хорошенько ни дохода, ни расхода своего, не составлял никогда бюджета — ничего». Дела в деревне шли все хуже. Ясно было, что нужно бы туда съездить, и Обломов собирался это сделать, да все откладывал на потом, ссылаясь на то, что не приготовился как следует, не составил плана. Он обдумывает этот план вот уже несколько лет, но все никак не додумает до конца, надо же и отдохнуть от трудов праведных. «Освободясь от деловых забот, Обломов любил уходить в себя и жить в созданном им мире... Случается и то, что он исполнится презрением к людскому пороку, ко лжи, к клевете, к разлитому в мире злу и разгорится желанием указать человеку на его язвы, и вдруг загораются в нем мысли, ходят и гуляют в голове, как волны в море, потом вырастают в намерения, зажгут всю кровь в нем, задвигаются мускулы его, напрягутся жилы, намерения преображаются в стремления... Но, смотришь, промелькнет утро, день уже клонится к вечеру, а с ним клонятся к покою и утомленные силы Обломова... О способностях его, об этой вулканической работе пылкой головы, гуманного сердца знал подробно и мог бы свидетельствовать Штольц». Еще подробнее знал Захар, «но он был убежден, что они с барином дело делают и живут нормально, как должно, и что иначе жить не следует». 
Захару уже за пять есят. Он безгранично предан барину и, «однако ж, редкий день в чем нибудь не солжет ему Слуга старого времени удерживал, бывало, барина от расточительства и невоздержания, а Захар сам любил выпить с приятелями за барский счет; прежний слуга был целомудрен, как евнух, а этот все бегал к куме подозрительного свойства. Тот крепче всякого сундука сбережет барские деньги, а Захар норовит усчитать у барина при какой-нибудь издержке гривенник и непременно присвоит себе лежащую на столе медную гривну или пятак». Захар неопрятен, бреется редко и еще реже моется в бане. Чрезвычайно неловок и, когда принимается убирать в комнате, то больше поломает и перебьет; любит посплетничать о барине, и все же глубоко предан ему. «Он бы не задумался сгореть или утонуть за него, не считая это подвигом, достойным удивления или каких-нибудь наград... Захар умер бы вместо барина, считая это своим неизбежным и природным делом... Но зато, если б понадобилось, например, просидеть всю ночь подле постели барина, не смыкая глаз, и от этого зависело бы здоровье или даже жизнь барина, Захар непременно бы заснул». Обломов и Захар давно знают друг друга и давно живут вдвоем. Захар нянчил маленького Илюшу на руках, а Обломов «помнит его молодым, проворным, прожорливым и лукавым парнем» «Как Илья Ильич не умел ни встать, ни лечь спать, ни быть причесанным и обутым, ни отобедать без помощи Захара, так Захар не умел представить себе другого барина, кроме Ильи Ильича. другого существования, как одевать, кормить его, грубить ему, лукавить, лгать и в то же время внутренне благоговеть перед ним».
Поразмышляв, уютно устроившись на диване, над планом перестройки хозяйства, Обломов затевается перед обедом позавтракать, что вызывает бурю недовольства у Захара. Тут появляется доктор. Обломов вяло жалуется на здоровье, доктор его осматривает и говорит, что если Илья Ильич будет все лежать и есть жирное и тяжелое, то года через два-три его может хватить удар; надо ехать за границу. Обломов крайне обеспокоен, причем не столько перспективой смерти от удара, сколько необходимостью ехать за границу. А тут еще Захар, едва доктор ушел, напоминает о переезде на другую квартиру. Обломов расстроен окончательно: «Вот, хотел посвятить утро дельному труду, а тут расстроили на целый день!» Он вступает с Захаром в длительные препирательства по поводу предполагаемого переезда, это его настолько утомляет, что он погружается в сон.
Сон Обломова переносит читателя в благословенный край. Там нет бушующего моря, высоких гор, пропастей и дремучих лесов. Нет, там небо «ближе жмется к земле», солнце светит ярко и жарко полгода, бежит веселая река с песчаными отлогими берегами. «Правильно и невозмутимо совершается там годовой круг» — в марте начинается весна, в ноябре зима, ни страшных бурь, ни разрушений Луну здесь называют месяцем, а перепелов не едят, а слушают их пение До губернского города отсюда верст восемь-десять, но там мало кто бывает; знают, что далее есть Нижний, Москва, Питер, а дальше — Бог знает что. Счастливые люди здесь живут; за последние пять лет из нескольких сот душ не умер никто Из трех или четырех разбросанных в округе деревень две (Сосновка и Вавиловка) принадлежат Обломовым и известны под общим именем Обломовки.
Илья Ильич видит себя просыпающимся в своей постельке, няня его одевает, умывает, ведет к образу на молитву, потом к отцу и к чаю. Там «весь штат и свита дома Обломовых» подхватывают Илью Ильича, осыпают ласками да похвалами. После этого начинается кормление его булочками, сухариками, сливочками «Потом мать, приласкав его еще, отпускала гулять в сад, по двору, на луг, с строгим подтверждением няньке не оставлять ребенка одного, не допускать к лошадям, к собакам, к козлу, не уходить далеко от дома, а главное, не пускать его в овраг, как самое страшное место в околотке, пользовавшееся дурною репутацией». День в Обломовке тянется долго, заполненный самыми обыденными делами и заботами. «Сам Обломов- старик тоже не без занятий. Он целое утро сидит у окна и неукоснительно наблюдает за всем, что делается на дворе», — мужика остановит, спросит, что несет; бабу остановит, спросит, куда ходила; «завидит ли из окна, что дворняжка преследует курицу, тотчас примет строгие меры против беспорядков. И жена его сильно занята она часа три толкует с Дверкой, портным, как из мужниной фуфайки перешить Илюше курточку... потом перейдет в девичью, задаст каждой девке, сколько сплести в день кружев; потом позовет с собою Настасью Ивановну или Степаниду Агаповну, или другую из своей свиты погулять по саду с практической целью: посмотреть, как наливается яблоко, не упало ли вчерашнее, которое уж созрело; там привить, там подрезать и т. п. Но главною заботою была кухня и обед. Об обеде совещались целым домом... Всякий совет принимался в соображение, обсуживался обстоятельно и потом принимался или отвергался по окончательному приговору хозяйки» После обеда в доме воцаряется тишина — все спят: в людской спят вповалку, садовник растянулся под кустом, кучер спит на конюшне. «Это был какой-то всепоглощающий, ничем не победимый сон, истинное подобие смерти». А когда все просыпаются, начинают пить чай — выпивается чашек по двенадцати чаю... прибегают к брусничной, к грушевой воде, к квасу...»
Потом Обломову снится другая пора. Он уже немного постарше. Нянька ему рассказывает сказки про неведомые страны, где текут молочные реки, про добрых волшебников и неслыханных красавиц. «Взрослый Илья Ильич хотя после и узнает, что нет медовых и молочных рек, нет добрых волшебниц, хотя и шутит он с улыбкой над сказаниями няни, но улыбка эта неискренняя, она сопровождается тайным вздохом: сказка у него смешалась с жизнью, и он бессознательно грустит подчас, зачем сказка не жизнь, а жизнь не сказка... Его все тянет в ту сторону, где только и знают, что гуляют, где нет забот и печалей; у него навсегда остается расположение полежать на печи, походить в готовом, незаработанном платье и поесть на счет доброй волшебницы».
Далее Илья Ильич видит себя уже мальчишкой лет четырнадцати. Он учится в селе Верхлёве, верстах в пяти от Обломовки, в пансионе тамошнего управляющего немца Штольца вместе с его сыном Андреем. «Может быть... Илюша и успел бы выучиться чему-нибудь хорошенько, если б Обломовка была верстах в пятистах от Верхлёва... А то как выучиться? Обаяние обломовской атмосферы, образа жизни и привычек простиралось и на Вехлёво... там, кроме дома Штольца, все дышало тою же первобытной ленью, простотою нравов, тишиною и неподвижностью». Воображению спящего Ильи Ильича открываются картины спокойной, как текущая река, жизни в Обломовке: крестины, именины, семейные праздники, свадьбы, похороны. «Ничто не нарушало однообразия этой жизни, и сами обломовцы не тяготились ею, потому что не представляли себе другого житья-бытья; а если б и смогли представить, то с ужасом отвернулись бы от него». Отец и мать не больно-то обременяют Илюшу ученьем («Ученье-то не уйдет, а здоровья не купишь») — то родительская неделя, то до лета осталось недели две, чего же зря ездить к немцу? «Нежные родители продолжали приискивать предлоги удерживать сына дома. За предлогами, и кроме праздников, дело не ставало... Старики понимали выгоду просвещения, но только внешнюю его выгоду... О внутренней потребности учения они имели еще смутное и отдаленное понятие, и оттого им хотелось уловить для своего Илюши пока некоторые блестящие преимущества. Они мечтали и о шитом мундире для него, воображали его советником в палате, а мать даже и губернатором; но всего этого хотелось бы им достигнуть как- нибудь подешевле, с разными хитростями, обойти тайком разбросанные по пути просвещения и честей камни и преграды, не трудясь перескакивать через них, то есть, например, учиться слегка, не до изнурения души и тела, не до утраты благословенной, в детстве приобретенной полноты, а так, чтобы только соблюсти предписанную форму и добыть как-нибудь аттестат, в котором бы сказано было, что Илюша прошел все науки и искусства».
Далее Обломов видит себя в семье у Штольца и своего Захарку впоследствии знаменитого камердинера Захара Тимофеевича.
Увидев, что барин заснул, Захар запирает дверь и идет к воротам, как всегда, посплетничать с дворней, а потом заглядывает в пивную. Только в пятом часу Захар будит Обломова. Тот отбивается и бранится по обыкновению. Захар, по обыкновению, огрызается. Эту сцену со смехом наблюдает только что приехавший Штольц.
Часть вторая
«Штольц был немец только вполовину, по отцу: мать его была русская; веру он исповедовал православную; природная речь его была русская... Немецкий же язык он наследовал от отца да из книг». Рос и воспитывался Андрей в селе Верхлёве, где его отец был управляющим. «С восьми лет он сидел с отцом за географической картой, разбирал по складам Гердера, Виланда, библейские стихи и подводил итоги безграмотным счетам крестьян, мещан и фабричных... учил басни Крылова и разбирал по складам же «Телемака»». Андрей был подвижным и беспокойным ребенком, бегал с мальчишками разорять птичьи гнезда, исчезал из дома на полсуток и возвращался выпачканный, растрепанный, иной раз с разбитым носом. Мать всегда беспокоилась и плакала, а отец был невозмутим и только приговаривал: «Добрый бурш будет!» Однажды Андрей пропадал где-то целую неделю; «мать выплакала глаза, а отец ничего — ходит по саду да курит» А на другой день Андрея нашли преспокойно спящим в постели, а под кроватью лежало чье-то ружье и фунт пороху и дроби. Мать засыпала его вопросами, а отец только спросил, сделал ли он перевод из Корнелия Непота; получив же отрицательный ответ, схватил Андрея за воротник, вывел за ворота и сказал, чтоб шел откуда явился и не возвращался без перевода, да еще чтоб выучил роль из французской комедии. Андрей вернулся через неделю с переводом и выученной ролью.
Когда он подрос, отец брал его с собой на фабрику, в поле, в город и частенько самого отправлял туда с поручениями. Матери такие методы воспитания не нравились; она боялась, что ее сын вырастет настоящим бюргером, которых она не любила за грубость и кичливость, отсутствие мягкости и деликатности «Она жила гувернанткой в богатом доме и имела случай быть за границей, проехала всю Германию и смешала всех немцев в одну толпу курящих коротенькие трубки и поплевывающих сквозь зубы приказчиков, мастеровых, купцов, прямых, как палка, офицеров с солдатскими и чиновников с будничными лицами, способных только на черную работу, на труженическое добывание денег, на пошлый порядок, скучную правильность жизни и педантическое отправление обязанностей: всех этих бюргеров, с угловатыми манерами, с большими грубыми руками, с мещанской свежестью в лице и с грубой речью,,. А в сыне ей мерещился идеал барина, хотя выскочки, из черного тела, от отца-бюргера, но все же сына русской дворянки. . Она бросилась стричь Андрюше ногти, завивать кудри, шить изящные воротнички и манишки; заказывала в городе курточки, учила его прислушиваться к задумчивым звукам Герца, пела ему о цветах, о поэзии жизни, шептала о блестящем призвании то воина, то писателя, мечтала с ним о высокой роли, какая выпадает иным на долю...»
В барский дом в Верхлёве, похожий на замок, приезжали князь и княгиня с семейством, в числе которого были их сыновья Пьер и Мишель. Пьер сразу же стал рассказывать Андрею, как бьют зорю в кавалерии и пехоте и чем отличаются шпоры и сабли гусарские от драгунских, а Мишель «только лишь познакомился с Андрюшей, как поставил его в позицию и начал выделывать удивительные штуки кулаками, попадая ими Андрюше то в нос, то в брюхо, потом сказал, что это английская драка. Дня через три Андрей, на основании только деревенской свежести и с помощью мускулистых рук, разбил ему нос и по английскому и по русскому способу, без всякой науки, и приобрел авторитет у обоих князей».
Иван Богданович, как и его отец в свое время, отправил Андрея в университет, а когда тот воротился из университета, тоже как и отец в свое время, дал ему сто рублей и, сказав, что в Верхлёве ему больше делать нечего, отправил в Петербург. Мать Андрея к тому времени уже умерла и возразить не могла. Кроме ста рублей, при прощании отец хотел дать Андрею адрес в Петербурге своего знакомого Рейнгольда (с ним вместе они пришли из Саксонии, и теперь у него четырехэтажный дом), однако Андрей отказался, заявив, что пойдет к Рейнгольду только тогда, когда у него самого будет четырехэтажный дом.
«Штольц ровесник Обломову: и ему уже за тридцать лет. Он служил, вышел в отставку, занялся своими делами и в самом деле нажил дом и деньги. Он участвует в какой-то компании, отправляющей товары за границу». По ее делам он ездит и в Бельгию, и в Англию, составляет различные проекты; в то же время он ездит в свет, читает и все успевает делать. «Он весь составлен из костей, мускулов и нервов, как кровная английская лошадь. Он худощав; щек у него почти вовсе нет .. цвет лица ровный, смугловатый и никакого румянца; глаза хотя немного зеленоватые, но выразительные». В нем не было ничего лишнего — ни в организме его, ни в движениях, по жизни он шел твердо и бодро, «простой, то есть прямой, настоящий взгляд на жизнь — вот что было его постоянною задачею». Мечте, загадочному, таинственному не было места в его душе, он не позволял себе терять головы. «Он и среди увлечения чувствовал землю у себя под ногами и довольно силы в себе, чтоб в случае крайности рвануть и быть свободным. Он не ослеплялся красотой и потому не забывал, не унижал достоинства мужчины, не был рабом, не «лежал у ног» красавиц, хотя не испытывал огненных радостей... Он говорил, чт* нормальное назначение человека — прожить четыре времени года, то есть четыре возраста, без скачков и донести сосуд жизни до последнего дня, не пролив ни одной капли напрасно, и что ровное и медленное горение огня лучше бурных пожаров, какая бы поэзия ни пылала в них... Как такой человек мог быть близок Обломову, в котором каждая черта, каждый шаг, все существование было вопиющим протестом против жизни Штольца?» Вероятно, потому, что противоположные крайности сходятся, тем более что их связывало детство и школа.
Обломов сразу же обрушивает на Штольца жалобы на здоровье, на доктора, который не нашел ничего лучшего, как посоветовать ему поездку за границу, на старосту в Обломовке. Штольц упрекает Обломова в том, что он, «точно ком теста, свернулся» и лежит; советует и вправду ехать за границу, обещает его встряхнуть как следует, заставляет одеться, и они едут в один дом, в другой и только поздно ночью возвращаются домой. Так продолжается целую неделю. Обломов протестует, жалуется, спорит, но Штольц гнет свою линию. Наконец Обломов решительно восстает против этой суеты и на слова Штольца, что человеку нужен свет, общество — на то жизнь, возражает: «Свет, общество! Ты, верно, нарочно, Андрей, посылаешь меня в этот свет и общество, чтоб отбить больше охоту быть там. Жизнь, хороша жизнь! Чего там искать? интересов ума. сердца? Ты посмотри, где центр, около которого вращается все это: нет его, нет ничего глубокого, задевающего за живое. Всё это мертвецы, спящие люди, хуже меня, эти члены света и общества! Что водит их в жизни? Вот
они не лежат, а снуют каждый день, как мухи, взад и вперед, а что толку? Войдешь в залу и не налюбуешься, как симметрически рассажены гости, как смирно и глубокомысленно сидят — за картами. Нечего сказать, славная задача жизни! Отличный пример для ищущего движения ума! Разве это не мертвецы? Разве не спят они всю жизнь сидя? Чем я виноватее их, лежа у себя дома и не заражая головы тройками и валетами?.. А наша лучшая молодежь, что она делает? Разве не спит, ходя, разъезжая по Невскому, танцуя? Ежедневная, пустая перетасовка дней!.. А сойдутся между собой, перепьются и подерутся, точно дикие! Разве это живые, неспящие люди? Да не одна молодежь, посмотри на взрослых... Собираются на обед, на вечер, как в должность, без веселья, холодно, чтоб похвастать поваром, салоном и потом под рукой осмеять, подставить ногу один другому... Зачем же они сходятся, если они таковы? Зачем так крепко жмут друг другу руки?.. Ни искреннего смеха, не проблеска симпатии!.. Что ж это за жизнь? Я не хочу ее... Нет, это не жизнь, а искажение нормы, идеала жизни, который указала природа целью человеку...» На вопрос Штольца, какой же Обломов видит идеал жизни для себя, тот отвечает, что собирается поехать в деревню, вот только закончит план переустройства в хозяйстве, ну и неплохо бы перед этим жениться. И Обломов рисует перед Штольцем идиллическую картину деревенской жизни, без всяких забот, без вопросов о сенате, о бирже, об акциях, о чинах. Штольц характеризует такую жизнь одним словом — «обломовщина», а Илья Ильич недоумевает; зачем же тратить силы, ради чего — чтобы копить капиталы? Ну удвоит Штольц свой капитал, а потом? Когда же жить? Штольц отвечает что не успокоится, даже когда учетверит свой капитал. «Труд — образ, содержание, стихия и цель жизни... — говорит он. — Вон ты выгнал труд из жизни: на что она похожа? Я попробую приподнять тебя, может быть в последний раз... Теперь или никогда!» И Штольц заявляет, что завтра же они начнут хлопотать о паспорте для Обломова за границу.
Через две недели Штольц уезжает в Англию, взяв с Обломова слово приехать прямо в Париж, куда заедет потом он. У Ильи Ильича уже и паспорт готов, и он совсем уже собрался ехать, да все не едет. Штольц давно в Париже, пишет Обломову неистовые письма, но ответа не получает. Нет, Обломов не проводит дни в лежании. Наоборот, встает в семь часов, читает, пишет, одевается щегольски, халат свой совсем не надевает. А причиной всему этому Ольга Сергеевна Ильинская, с которой Штольц познакомил его перед отъездом за границу. Штольца она считала своим другом, хотя немного боялась, чувствуя себя перед ним ребенком. «Штольц тоже любовался ею бескорыстно, как чудесным созданием, с благоухающею свежестью ума и чувств... Ни жеманства, ни кокетства, никакой лжи, никакой мишуры, ни умысла! Зато ее и ценил один Штольц, зато не одну мазурку просидела она одна, не скрывая скуки; зато, глядя на нее, самые любезные из молодых людей были неразговорчивы, не зная, что и как сказать ей... Они считали ее простой, недальней, неглубокой, потому что... говорила она мало, и то свое, неважное — и ее обходили умные и бойкие «кавалеры»; небойкие, напротив, считали ее слишком мудреной и немного боялись». Обломов совершенно очарован Ольгой Сергеевной. Он нанимает дачу напротив ее дачи, все дни проводит с Ольгой, читает с ней, посылает ей цветы, ходит на озеро, по горам. Ольге тоже хорошо с Обломовым. Он проще Штольца, добрее, и они сходятся свободно и просто. К тому же, уезжая, Штольц просил Ольгу приглядывать за Обломовым, не давать ему лежать, и она уже чувствует себя чуть ли не его спасительницей. «Она мечтала, как «прикажет ему прочесть книги», которые оставил Штольц, потом читать каждый день газеты... дописывать план устройства имения, приготовиться ехать за границу... И все это чудо сделает она, такая робкая, молчаливая, которой до сих пор никто не слушался, которая еще начала жить! Он будет жить, действовать, благословлять жизнь и ее. Возвратить человека к жизни — сколько славы доктору, когда он спасает безнадежного больного! А спасти нравственно погибающий ум, душу? Она даже вздрагивала от гордого, радостного трепета; считала это уроком, назначенным свыше». В конце концов Обломов признается Ольге Сергеевне в любви, и это наполняет ее гордостью. Со временем их «любовь делалась строже, взыскательнее, стала превращаться в какую-то обязанность; явились взаимные права». Ольга «все колола его легкими сарказмами за праздно убитые годы, изрекала суровый приговор, казнила его апатию глубже, действительнее, нежели Штольц; потом, по мере сближения с ним, от сарказмов над вялым и дряблым существованием Обломова она перешла к деспотическому проявлению воли, отважно напомнила ему цель жизни и обязанностей и строго требовала движения, беспрестанно вызывала наружу его ум, то запутывая его в тонкий, жизненный, знакомый ей вопрос, то сама шла к нему с вопросом о чем-нибудь неясном, недоступном ей».
Обломов и Ольга упиваются любовью, все время проводят вместе. Но вскоре Обломов задумывается: за что же можно его любить? И действительно ли Ольга его любит? Ведь их свел случай; если бы не Штольц, она бы его и не заметила. «Она любит теперь, как вышивает по канве: тихо, лениво выходит узор, она еще ленивее развертывает ее, любуется, потом положит и забудет. Да, это только приготовление к любви, опыт, а он — субъект, который подвернулся первый, немного сносный, для опыта, по случаю». Обломову приходит в голову мысль, что он встретился Ольге нечаянно, по ошибке, и только потому, что сердце ее было готово к восприятию любви и ждало ее; она решила, что любит его, Обломова, а в действительности предназначен ей другой. И он, Обломов, в таком случае вор, похищает чужое. Одолеваемый этими мыслями Обломов решает написать Ольге письмо. В нем он пытается убедить ее, что на самом деле она не любит его, Обломова, что в ней говорит «бессознательная потребность любить». Обломов прощается с Ольгой, пишет, что они уже не увидятся более, и велит Захару передать письмо тому, кто придет от барышни. Письмо Ольге несет ее горничная Катя. Обломов не выдерживает, идет вслед за ней, видит, как она передает письмо Ольге, как та читает его. Он видит слезы Ольги, бежит к ней, просит прощения, пытается объяснить мотивы своего поступка. Ольга упрекает его в том, что он выдумал свои мучения. Но она понимает, что написал он письмо совсем не для того, чтобы расстаться с ней, а потому что боялся обмануть ее; в нем говорила честность, иначе письмо оскорбило бы ее и она не заплакала бы — от гордости. Ольга прощает Обломова, и они примиряются.














Дома Обломова ждет письмо от Штольца, полное упреков в неподвижности; Штольц приглашает его приехать в Швейцарию, куда и он сам собрался, а потом в Италию. Но Обломов считает, что сейчас он как никогда деятелен и упрекать его не в чем. Он действительно снова берется за свой план переустройства, даже едет к архитектору, и у него уже готов чертеж семейного дома в Обломовке. С Ольгой Обломов почти не расстается. Между ними «установились тайные, невидимые для других отношения: всякий взгляд, каждое незначительное слово, сказанное при других, имело для него свой смысл. Они видели во всем намек на любовь... Однако ж, как ни ясен был ум Ольги, как ни сознательно смотрела она вокруг, как ни была свежа, здорова, но у нее стали являться какие-то новые, болезненные симптомы. Ею по временам овладевало беспокойство»... случались беспричинные страхи и слезы. Обломов обеспокоен этим, чувствует, что это как-то зависит от него, что он должен что-то предпринять. Ему приходит мысль, что его отношения с Ольгой сходят на опасный путь. Душой он был чист, «ни одного пятна, упрека в холодном, бездушном цинизме, без увлечения и без борьбы, не лежало на его совести». Он не допускал этого и в отношении с Ольгой. Ему претит мысль, что его сочтут соблазнителем, волокитой. «Недостает только, чтоб я воткнул украденный у женщины розан в петлицу и шептал на ухо приятелю о своей победе», — с ужасом думает он и приходит к решению поменьше встречаться с Ольгой наедине, чтобы не давать пищу различным толкам. Любовь налагает строгие обязанности, считает он, и идет сказать все это Ольге. И вновь между ними происходит сложное объяснение, которое только терзает сердца обоих. В его итоге Обломов просит Ольгу быть его женой и получает согласие. Порыв бури сменяется умиротворением. Они счастливы.
Часть третья
Счастливый, сияющий Илья Ильич идет домой и находит там Тарантьева, что сразу же опускает его с небес на землю. Тарантьев приступает к нему с вопросом, почему он не появляется в своей новой квартире, куда уже давно перевезены его вещи. Обломов отвечает, что теперь квартира ему не нужна. Возмущенный Тарантьев требует денег за нанятую квартиру. Обломов, хоть и не без усилий, но достаточно энергично выпроваживает Тарантьева, что вызывает у последнего удивление.
Обломов отправляется к Ольге, предлагает сейчас же объявить всем об их свадьбе и собирается идти с этой целью к тетке Ольги, которая заменяла ей умерших родителей. Но Ольга его удерживает, уверяя, что, наоборот, сейчас нельзя никому говорить ни слова; сначала надо все подготовить — пойти в Палату и выправить доверенность на управление имением, потом съездить в Обломовку и уладить все хозяйственные дела, ведь там даже жить негде, старый дом, плох, а новый еще строить надо; пока же следует устроиться с квартирой в городе; и вот когда это все уладится, — только тогда можно идти к тетке. Обилие этих дел и необходимость все их улаживать повергают Обломова в уныние, хотя не согласиться с Ольгой он не может.
Первые же его попытки решить вопросы в Палате и с навязанной ему Тарантьевым квартирой наталкиваются на пустяковые препятствия, которые, однако, Илья Ильич преодолеть не может, а скорее —	не хочет. Уже кончается август, Ильинские съезжают с дачи, и Обломову приходится теперь ездить к Ольге в город. Видятся они все реже. Время идет, Обломов все порывается поговорить с «братцем» хозяйки его новой квартиры, без которого она решительно отказывается вести деловые разговоры. Наконец, когда беседа состоялась, выясняется, что для того, чтобы съехать с квартиры, Обломову придется уплатить неустойку почти полторы тысячи рублей. Денег у Обломова нет, и он вынужден оставаться на квартире, где, в общем-то, ему начинает нравиться, потому что хозяйка очень заботливо за ним ухаживает, кормит пирогами. С Ольгой Обломов по-прежнему видится редко — то в театре, то в Летнем саду; в дом к ней он старается ездить пореже, его не устраивает публика, которая там бывает. Однажды Захар спрашивает его, когда же будет свадьба с «Ильинской барышней». Обломов приходит в ужас: их отношения с Ольгой уже стали предметом пересудов среди лакеев! Нет, надо немедленно ехать к Ольгиной тетке и просить руки Ольги. Но ведь ничего не готово — нет денег, нет квартиры, ничего не решено с Обломовкой. И он горестно восклицает: «Счастье, счастье!.. Как ты хрупко, как ненадежно! Покрывало, венок, любовь, любовь! А деньги где? а жить чем? И тебя надо купить, любовь, чистое, законное благо!»
Мучимый этими мыслями, Обломов не знает, с какими он глазами покажется Ольге, ведь они уговорились встретиться в среду, и уже собирается отложить встречу на воскресенье. Но тут Захар приносит от Ольги письмо, где она пишет, что не хочет ждать до среды и просит Обломова быть завтра в три часа в Летнем саду. Обломов в еще большей растерянности, даже досадует на то, что свидание назначено на время обеда, тем не менее на следующий день идет в Летний сад. Ольга ему очень рада, весело болтает, пытается расшевелить его. Но Обломов мнется, снова заводит речь о том, что нехорошо им встречаться вот так, тайком. Ольга возражает, что они ведь жених и невеста, предлагает завтра же все сказать тете, чтобы она благословила их. Однако Обломов просит ее не торопиться, ведь ничего еще не готово к свадьбе. Ольга берет с него слово, что завтра он придет к ней обедать, и они расстаются.
Однако на следующий день Обломов ужасается одной мысли, что ему нужно будет идти к Ольге. Он ищет различные поводы, чтобы остаться дома. Хозяйка квартиры, Агафья Матвеевна, окружает его заботами. Обломову это нравится, он охотно их принимает. В конце концов он пишет Ольге письмо, что простудился в Летнем саду и принужден остаться дома, но обязательно увидится с ней в воскресенье. Ольга присылает ему ответ, с советом поберечься и остаться дома даже в воскресенье, и книги для прочтения. Обломов охотно следует ее совету и в воскресенье идет с визитом к хозяйке, Агафье Матвеевне, пьет там кофе, ест горячий пирог, даже посылает Захара за мороженым и конфетами для ее детей. Проходят дни, Обломов скучает, книги, что прислала Ольга, не читает, на новое письмо от нее отвечает, что у него образовалась опухоль в горле и что «жестокая судьба лишает его счастья еще несколько дней видеть ненаглядную Ольгу». Проходит еще неделя. Обломов все сидит дома, занимается с детьми хозяйки, беседует с ней. В воскресенье он все-таки решает ехать к Ольге, но представляет, как там его будут объявлять женихом, «как на другой и третий день приедут разные дамы и мужчины, как он вдруг станет предметом любопытства, как дадут официальный обед, будут пить его здоровье. Потом... потом, по праву и обязанности жениха, он привезет невесте подарок». Но у него всего двести рублей в кармане, а из деревни если и пришлют, так не раньше Рождества.
А Ольга ждет Обломова, беспокоится о его здоровье. В воскресенье она принаряжается к обеду, накануне велит настроить фортепиано и даже пробует петь. Но Обломов так и не является. В понедельник утром Ольга сама едет к нему и сразу видит, что он не болен и обманул ее. Обломов же обеспокоен самим фактом появления Ольги у него — пойдут пересуды, сплетни, они и так уже слишком распространились. Ольга относится к этому спокойно, а вот его страхи ее удивляют — ведь не крадет же он ее, они жених и невеста. Обломов вновь ссылается на то, что из деревни до сих пор нет письма, денег не присылают. Ольга осматривает его квартиру, и она ей не нравится; видит лежащую вверх переплетом ее книгу, открытую на сто пятой странице, и убеждается в том, что Обломов опять лежит днями, спит после обеда, книг не читает, то есть вернулся в свое прежнее состояние, и она предпринимает новую попытку расшевелить его. «Я верю твоей любви и своей силе над собой, — говорит она Обломову
—	Зачем же ты пугаешь меня своей нерешительностью, доводишь до сомнений? Я цель твоя, говоришь ты, и идешь к ней так робко, медленно; а тебе еще далеко идти, ты должен стать выше меня. Я жду этого от тебя! Я видела счастливых людей, как они любят... у них все кипит... они не опускают головы... они действуют».
После ухода Ольги Обломов чувствует прилив бодрости и свежести, ему вновь хочется действия, движения. Он едет к Ольге; она, как прежде, весела, поет для него; потом они едут в оперу, потом обедают у нее. Обломов уже чувствует себя членом нового семейства. Ночью он читает присланные Ольгой книги, весь следующий день снова проводит с Ольгой, энергичен, оживлен. Но приходит письмо из деревни от доверенного лица; тот сообщает, что имение сильно запущено, мужики избалованы. Можно, правда, получить хорошие деньги за хлеб, но если только он сам присмотрит за его продажей. Барский дом очень плох, так что жить в нем опасно. Присутствие его, Обломова, в деревне очень желательно, и чем скорее, тем лучше. Обломов совершенно убит; он понимает, что думать о свадьбе раньше чем через год нечего. Ему приходит мысль занять денег, но он тут же отказывается от нее — а ну как ему не удастся отдать деньги в срок, подадут ко взысканию, и его имя будет опорочено. Отвергает Обломов и мысль заложить деревню, ведь это тоже долг. И тогда он решает обратиться за советом к «братцу» своей хозяйки Ивану Матвеевичу. «Братец» советует ему назначить в имение управляющего и рекомендует на эту роль своего сослуживца Исая Фомича Затертого. Обломов с облегчением соглашается, пропуская мимо ушей такие немаловажные детали, как то, что на имя управляющего надо перевести доверенность на имение, положить ему прогоны на проезд, дать на прожиток деньги, а по окончании дела — вознаграждение.
Вечером того же дня Иван Матвеевич с Тарантьевым обсуждают дела Обломова и с удовольствием отмечают, как ловко они контракт на квартиру заключили: «Пока не перевелись олухи на Руси, что подписывают бумаги не читая, нашему брату можно жить». Теперь вот если еще имение Обломова удастся к рукам прибрать... Только одного боится Иван Матвеевич — как бы Обломов не женился. Правда, он «пялит глаза» на Агафью, да ведь она свои выгоды соблюсти не умеет.
Обломов тем временем отправляется к Ольге, рассказывает о письме из деревни, о своем намерении, по совету Ивана Матвеевича, послать туда управляющего. Ольга поражена — ведь он совсем не знает этого человека; ей становится горько от сознания того, что все ее усилия возродить Обломова не дали результата. С ней случается обморок. Пока горничная Катя приводит ее в чувство, Обломов, потрясенный такой реакцией, начинает лихорадочно обдумывать новые планы и тут же решает в ближайшее время обручиться с Ольгой, потом поехать в деревню, потом попросить у Штольца денег и т. д. Он преисполняется бодрости и радости и спешит поделиться своими планами с Ольгой. Но она уже не верит ему. Она считает, что наказана за гордость — слишком понадеялась на свои силы. «Я думала, что оживлю тебя, что ты можешь еще жить для меня, — а ты уж давно умер... Камень ожил бы от того, что я сделала... Теперь не сделаю ничего, ни шагу, даже не пойду в Летний сад: все бесполезно — ты умер!» Обломов робко пытается возразить — может, через год все устроится. Но Ольга отвечает: «Мы не дети и не шутим: дело идет о целой жизни! Спроси же строго у своей совести и скажи — я поверю тебе, я тебя знаю: станет ли тебя на всю жизнь?» Обломов мнется, но на прямой вопрос Ольги, права ли она, отвечает утвердительно. Они уже понимают, что им не быть вместе. «Я узнала недавно только, — говорит с горечью Ольга, — что я любила в тебе то, что я хотела, чтоб было в тебе, что указал мне Штольц, что мы выдумали с ним... Кто проклял тебя, Илья? Что ты сделал? Ты добр, умен, нежен, благороден ... и... гибнешь! Что сгубило тебя? Нет имени этому злу». — «Есть, — тихо отвечает Обломов. — Обломовщина». И они расстаются. Он бродит бесцельно по городу, домой возвращается поздно ночью. На следующий день с ним делается горячка.
Часть четвертая
Со времени болезни Обломова проходит год. «Илья Ильич выздоровел. Его поверенный Затертый отправился в деревню и прислал вырученные за хлеб деньги сполна и был из них удовлетворен прогонами, суточными деньгами и вознаграждением за труд». Однако оброк, по его словам, собрать не удалось, поскольку мужики разорились, а иные ушли невесть куда. Тем не менее это вполне удовлетворило Обломова, особенно то, что не нужно ехать в деревню самому Началась в деревне и постройка дома.
После болезни Обломов мало-помалу входит в нормальную жизнь. С хозяйкой у него устанавливаются совсем семейные отношения. Агафья Матвеевна, усердно ухаживавшая за Обломовым во время его болезни, сердечно привязалась к нему и полюбила — она волнуется, когда он долго не идет из театра или из гостей, следит за тем, как готовятся его любимые блюда. «Все ее хозяйство, толченье, глаженье, просевание и т. П. — все это получило новый, живой смысл: покой и удобство Ильи Ильича». Сам Обломов понимает, что внес в жизнь этого дома новое значение, тоже оказывает Агафье Матвеевне знаки внимания, делает ей комплименты, даже приглашает ее ехать с ним в деревню. «Он сближался с Агафьей Матвеевной — как будто подвигался к огню, от которого становится все теплее и теплее, но которого любить нельзя».
В доме торжественно празднуют Иванов день. Неожиданно появляется Штольц; он «приехал на две недели, по делам, и отправлялся в деревню, потом в Киев и еще Бог знает куда». Обломов расспрашивает его об Ольге. Она уехала с теткой за границу, в Швейцарию, а к осени поедет к себе в деревню. Штольц все знает об отношениях Обломова с Ольгой, но не считает нужным утешать его; он. вновь намерен его расшевелить и не отстанет от него, пока не добьется своего, тем более что этого хочет Ольга. Обломов рассказывает другу, как устроились его дела, сколько он получил из деревни денег. Штольц при этом только всплеснул руками: «Ты ограблен кругом!» Он обещает сам заняться делами Обломова, везет его к себе, заставляет написать доверенность на свое имя и объявляет, что берет Обломовку в аренду до тех пор, пока Обломов сам не возьмется за хозяйство.
На другой день в питейном заведении сходятся Иван Матвеевич и Тарантьев. Они почем зря ругают Штольца, который уничтожил доверенность на Затертого и взял имение ОблоМова в аренду. Ну, как он еще докопается, что оброк на самом деле собран и деньги получили Иван Матвеевич, Тарантьев и Затертый, что тогда? У Ивана Матвеевича появляется идея, как поправить дело. Он подговаривает Таран тьева шантажировать Обломова его отношениями с Агафьей Матвеевной — потребовать у него отступного за неогласку его «бесчестья», а поскольку денег у него нет, заставить подписать заемное письмо на десять тысяч рублей на имя Агафьи Матвеевны, а ее заставить дать такое же письмо на имя «братца», вот и будет «законное дело», и денежки можно будет тянуть и тянуть.
А некоторое время до этих событий Штольц встретил в Париже Ольгу Ильинскую и был до крайности удивлен произошедшей в ней перемене. Полгода прожили Ильинские в Париже, и Штольц был их ежедневным и единственным собеседником и путеводителем. Он все больше находил в Ольге новых черт и изумлялся: «Как она созрела! как развилась эта девочка!» Весной они все вместе уехали в Швейцарию, но еще в Париже Штольц почувствовал, что без Ольги жить ему нельзя. Теперь перед ним встал вопрос, может ли жить без него Ольга. Он стал наблюдать за ней пристальнее, но каких-либо признаков, изобличающих чувство к нему, не находил. Ольга по-прежнему относилась к нему как к другу. Конечно, она заметила новое отношение к ней Штольца, ей нравилось поклонение такого человека, но она считала, что женщина любит только однажды, а ведь она любила Обломова, и любовь эта умерла, значит цвет жизни увял навсегда, и она любить уже не может. Но потом «она стала наблюдать за собой и с ужасом открыла, что ей не только стыдно прошлого своего романа, но и героя...» В конце концов Штольц явился к Ольге и признался ей в любви. Ольга была смущена, терзалась, не знала, что ответить. Штольц требовал определенности, ему не были понятны ее терзания; наконец его осенило: она уже любила! И он попросил рассказать ему все. Ольга долго не решалась произнести имя Обломова, наконец призналась во всем. Штольц был изумлен несказанно и в то же время успокоился, считая, что это была ненастоящая любовь, и попытался доказать это Ольге, когда она ему показала письмо Обломова, доказать словами самого же Обломова: «Ваше настоящее люблю не есть настоящая любовь, а будущая. 
Штольц хочет увезти Обломова, но тот так умоляет оставить его хотя бы на месяц, что Штольц уступает, предостерегая его, однако, относительно Агафьи Матвеевны: «Смотри, Илья, не упади в яму. Простая баба, грязный быт, удушливая сфера тупоумия, грубость».
Вечером после отъезда Штольца к Обломову является Тарантьев с бранью и проклятиями по адресу Штольца. Обломов дает ему пощечину и выгоняет вон.
Несколько лет Штольц не приезжает в Петербург. Они с Ольгой поселились на южном берегу Крыма — Ольге нужно было поправить здоровье после рождения дочери. Живут они счастливо и деятельно Ольга с удивлением осознает это счастье. «За что мне это выпало на долю?» — смиренно думала она. Она задумывалась, иногда даже боялась, не оборвалось бы это счастье». В свою очередь Штольц «был глубоко счастлив своей наполненной, волнующейся жизнью, в которой цвела неувядаемая весна, и ревниво, деятельно зорко возделывал, берег и лелеял ее. Со дна души поднимался ужас тогда только, когда он вспоминал, что Ольга была на волос от гибели., что незнание путей жизни могло дать исполниться гибельной ошибке». При воспоминании об Обломове Ольга и Андрей решают навестить его, когда весной поедут в Петербург.
А в доме, где живет Обломов, тихо и все дышит «обилием и полнотой хозяйства». Агафья Матвеевна холит и нежит Илью Ильича. «Сам Обломов был полным и естественным отражением и выражением того покоя, довольства и безмятежной тишины. Вглядываясь, вдумываясь в свой быт и все более и более обживаясь в нем, он наконец решил, что ему некуда больше идти, нечего искать, что идеал его жизни осуществился». Однако вдруг все переменилось. С Обломовым случается удар Усилиями Агафьи Матвеевны он выздоравливает. Врачи ему рекомендуют переменить образ жизни, но все продолжается по-прежнему. В один из обычных дней у Обломова появляется Штольц. Он вновь, в который уже раз, пытается вырвать Обломова из его сонной жизни, но тот решительно этому противится: «Что ты хочешь делать со мной? С тем миром, куда ты влечешь меня, я расстался навсегда; ты не спаяешь, не составишь две разорванные половины. Штольц говорит, что у ворот, в карете, ждет Ольга и Штольц дал ей слово без него не возвращаться. Но Обломов испуганно машет на него руками и буквально выпроваживает, умоляя оставить его навсегда. Штольц поражен и возмущен, но, когда Обломов сообщает, что Агафья Матвеевна теперь ему жена и у них есть сын, названный в честь Штольца Андреем, он сдается и возвращается к карете. Ольга, ожидавшая, что он придет с Обломовым, порывается сама идти к нему, но Штольц говорит только: «Нельзя!» На вопрос, что ж там делается, отвечает: «Обломовщина».
Проходит еще пять лет. В доме, где жил Обломов, теперь совсем другие люди. Обломов уже три года как умер от повторного удара. Агафья Матвеевна второй раз овдовела. Ее братец «разными хитростями и поклонами» поступил на прежнее место, а главенство в доме взяла его супруга. Андрюшу взяли на воспитание Штольц с Ольгой и . считают его членом своего семейства. Они упрашивали Агафью Матвеевну ехать с ними в деревню, жить вместе, но она твердила одно- «Где родились, жили век, тут надо и умереть». Не захотела она и получать доход от Обломовки, просила оставить для Андрюши.
Однажды по улице на Выборгской стороне прогуливались два господина. Штольц и его приятель, литератор. В толпе нищих у церкви Штольц увидел старика и узнал в нем Захара. Захар рассказывает, что после смерти барина его выжили из дома; хотел он несколько раз на место поступить, да «не потрафил», теперь вот нищенствует Штольц дает ему денег, зовет к себе, обещает угол, но Захар отказывается — неохота ему ехать от могилки своего барина, Ильи Ильича Литератор интересуется, кто этот Илья Ильич, и Штольц рассказывает ему, что написано в этой книге.



Поиск
В нашей базе 2000 кратких изложений

Сохранить себе