Краткое содержание > Ерофеев > МОСКВА ПЕТУШКИ НОВЫЙ ПЕРЕСКАЗ
МОСКВА ПЕТУШКИ НОВЫЙ ПЕРЕСКАЗ - краткое содержание


Краткое изложение и пересказ произведения по главам МОСКВА ПЕТУШКИ НОВЫЙ ПЕРЕСКАЗ

Повествование ведется от лица Венички Ерофеева, экзистенциального двойника автора. Веничка стремится доехать до подмосковной станции Петушки (там живет его любимая) с гостинцами для нее — орехами и конфетами. Он ночевал в чужом подъезде, не помня ни как попал туда, ни как вышел.
Уведомление автора
«Первое издание „Москва—Петушки", благо было в одном экземпляре, быстро разошлось. Я получал с тех пор много нареканий за главу „Серп и Молот—Карачарово"... Во вступлении к Первому изданию я предупреждал всех девушек, что главу „Серп и Молот—Карачарово11 следует пропустить, не читая, поскольку за фразой „И немедленно выпил" следуют полторы страницы чистейшего мата... Добросовестным уведомлением этим я добился только того, что все читатели, в особенности девушки, сразу хватались за главу „Серп и Молот—Карачарово, даже не читая предыдущих глав, даже не прочитав фразы „И немедленно выпил11. По этой причине я счел необходимым во втором издании выкинуть из главы „Серп и Молот—Карачарово11 всю бывшую там матершину. Так будет лучше, потому что, во-первых, меня станут читать подряд, а, во-вторых, не будут оскорблены».
Москва. На пути к Курскому вокзалу
«Все говорят: Кремль, Кремль. Ото всех я слышал про него, а сам ни разу не видел. Сколько раз уже (тысячу раз), напившись или с похмелюги, проходил по Москве с севера на юг, с запада на восток, из конца в конец, насквозь и как попало — и ни разу не видел Кремля... у меня всегда так: когда я ищу Кремль, я неизменно попадаю на Курский вокзал. Мне ведь, собственно, и надо было идти на Курский вокзал, а не в центр, а я все-таки пошел в центр, чтобы на Кремль хоть раз посмотреть: все равно ведь, думаю, никакого Кремля не увижу, а попаду прямо на Курский вокзал».
Москва. Площадь Курского вокзала
Веничке являются ангелы Господни. Они ласково разговаривают с Веничкой, которого сильно тошнит, сулят ему облегчение через полчаса (когда «магазин откроется: водка там с девяти, правда, а красненького сразу дадут»). Веничка не в силах передвигаться. Ангелы советуют ему зайти в вокзальный ресторан, обещая море хереса. Веничка «влечется» в ресторан.
Москва. Ресторан Курского вокзала
Вышибала в ресторане с порога заявляет Веничке, что спиртного нет. Он смотрит на него как на «дохлую птичку или грязный лютик». Веничка, сжавшись от отчаяния, мямлит, «что пришел вовсе не за этим. Мало ли зачем я пришел? Может быть, экспресс на Пермь по какой-то причине не хочет идти на Пермь, и вот я сюда пришел: съесть бефстроганов и послушать Ивана Козловского или что-нибудь из „Цырюльника“... и музыка-то с какими-то песьими модуляциями. Это ведь и в самом деле Иван Козловский поет, я сразу узнал, мерзее этого голоса нет. Все голоса у всех певцов одинаково мерзкие, но мерзкие у каждого по-своему».
Веничка остается сидеть в ресторане, бормоча, что он подождет, пока появится херес. Веничка размышляет, почему люди ведут себя так грубо, причем именно тогда, когда «нельзя быть грубым, когда у человека с похмелья все нервы навыпуск, когда он малодушен и тих?» Веничке кажется, что если бы мир был спокоен и тих, всем было бы только лучше. «Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы прежде мне показали уголок, где не всегда есть место подвигам». Веничку с позором вышвыривают из ресторана, поскольку он ничего не заказывает. «О, пустопорожность! О, звериный оскал бытия!» — восклицает Веничка, выброшенный на свежий воздух.
Москва. К поезду через магазин
Счастливый Веничка с полным чемоданом выпивки, которой он разжился в магазине, движется в направлении перрона, с которого отправляется поезд на Петушки. Поезд выезжает на перрон из тупика. Веничка ведет внутренний диалог с людьми, которые на все лады осуждают его поведение и пьянство, ругают за грубые выражения вроде «сблевать», называют Веничку примитивным. На этом он перестает с ними разговаривать — опять же внутренне. Они продолжают приставать к нему, интересуются, потому ли он прижимает чемодан к сердцу, что в чемодане водка.
Москва — Серп и Молот
«Ну, конечно, все они считают меня дурным человеком. По утрам и с перепою я сам о себе такого же мнения. Но ведь нельзя же доверять мнению человека, который еще не успел похмелиться! Зато по вечерам — какие во мне бездны!.. Пусть я дурной человек. Я вообще замечаю: если человеку по утрам бывает скверно, а вечером он полон замыслов, и грез и усилий — он очень дурной, этот человек... Вот уж если наоборот — если по утрам человек бодрится и весь в надеждах, а к вечеру его одолевает изнеможение — это уж точно человек  
дрянь, деляга и посредственность. Гадок мне этот человек... Конечно, бывают и такие, кому одинаково любо и утром, и вечером, и восходу они рады, и заходу тоже рады, — так это уж просто мерзавцы, о них и говорить-то противно. Ну уж, а если кому одинаково скверно — и утром, и вечером, — тут уж я не знаю, что и сказать, это уж конченый подонок и мудозвон. Потому что магазины у нас работают до девяти, а Елисеевский — тот даже до одиннадцати, и если ты не подонок, ты всегда сумеешь к вечеру подняться до чего-нибудь, до какой-нибудь пустяшной бездны».
Раскрыв чемодан, Веничка извлекает его содержимое. Он осматривает и ощупывает свои бутылки и бутерброды, и неожиданно сникает. «Господь, вот Ты видишь, чем я обладаю. Но разве это мне нужно? Разве по этому тоскует моя душа? Вот что дали мне люди взамен того, по чему тоскует душа! А если б они мне дали того, разве нуждался бы я в этом?.. И весь в синих молниях, Господь мне ответил: — А для чего нужны стигматы святой Терезе? Они ведь ей тоже не нужны. Но они ей желанны... Мой дух томился в заключении четыре с половиной часа, теперь я выпущу его погулять. Есть стакан и есть бутерброд, чтобы не стошнило. И есть душа, пока еще чуть приоткрытая для впечатлений бытия. Раздели со мной трапезу, Господи!»
Серп и Молот — Карачарово
«И немедленно выпил».
Карачарово — Чухлинка
Веничка, выпив в тамбуре вагона, долго морщится, сдерживает тошноту, чертыхается и сквернословит. «Выпитый стакан то клубился где-то между чревом и пищеводом, то взметался вверх, то снова опадал. Это было как Везувий, Геркуланум и Помпея, как первомайский салют в столице моей страны». Веничка возвращается из тамбура в вагон. Публика смотрит на него «почти безучастно, круглыми и как будто ничем не занятыми глазами». Веничке «нравится, что у народа моей страны глаза такие пустые и выпуклые. Это вселяет в меня чувство законной гордости. Можно себе представить, какие глаза там. Где все продается и все покупается... глубоко спрятанные, притаившиеся, хищные и перепуганные глаза... Девальвация, безработица, пауперизм... Смотрят исподлобья, с неутихающей заботой и мукой — вот какие глаза в мире Чистогана... Зато у моего народа — какие глаза! Они постоянно навыкате, но никакого напряжения в них. Полное отсутствие всякого смысла — но зато какая мощь! (Какая духовная мощь!) Эти глаза не продадут. Ничего не продадут и ничего не купят... В дни сомнений, во дни тягостных раздумий, в годину любых испытаний и бедствий — эти глаза не сморгнут. Им все божья роса...»
Справа, у окошка, сидят двое пассажиров. «Один такой тупой-тупой и в телогрейке. А другой такой умный-умный и в коверкотовом пальто. И пожалуйста — никого не стыдятся, наливают и пьют. Не выбегают в тамбур и не заламывают рук. Тупой-тупой выпьет, крякнет и говорит: „А! Хорошо пошла, курва!“ А умный-умный выпьет и говорит: „Транс-цен-ден- тально!" ...Эти — пьют горячо и открыто, как венцы творения, пьют с сознанием собственного превосходства над миром...»
Веничка считает, что его погубила врожденная деликатность. Она постоянно мешала ему жить среди людей. Лет десять тому назад Веничка квартировал в Орехово-Зуево, в комнате, где кроме него жило еще четыре человека. Соседи никогда не ссорились. Однако вскоре Веничка заметил, что они как-то искоса поглядывают на него, о чем-то шепчутся за его спиной, словно побаиваются его. Веничка недоумевал. Однажды, выпив пива и затосковав, он весь день не встает с постели. Соседи садятся вокруг него и требуют «бросить считать, что он выше других». Веничке удается выяснить, что повод упрекнуть его в зазнайстве и высокомерии — то, что он не объявляет публично, что идет в туалет, а то может и вообще подолгу туда не ходить — как например в тот день. «И все это было сказано без улыбки, тоном до смерти оскорбленным». Веничка пытается объяснить, что никого не хотел этим задеть, а просто так воспитан — в скромности и целомудрии. Соседи заставляют Веничку отправиться по малой нужде. Он покорно идет, чувствуя, что не сумел договориться с товарищами, — «не для того, чтобы облегчить себя. Для того, чтобы их облегчить». Когда Веничка возвращается, один из соседей заявляет ему: «С такими позорными взглядами ты вечно будешь одиноким и несчастным». Веничка припоминает, что вообще в вопросах целомудрия он неоднократно попадал впросак. В частности, в Павлово-Посаде, представляя Веничку дамам, о нем говорили: «А вот это тот самый знаменитый Веничка Ерофеев. Он знаменит очень многим. Но больше всего, конечно, 
тем знаменит, что за всю свою жизнь ни разу не пукнул». Веничка жалуется, что над ним всю жизнь «довлеет... кошмар, заключающийся в том, что его понимают строго наоборот, то есть совершенно по-свински, то есть антиномично». Веничка припоминает, как неделю назад его сняли с бригадирского поста за «внедрение порочной системы индивидуальных графиков». Все московское управление сотрясалось от ужаса при воспоминании об этих графиках.
Кусково — Новогиреево
Бригадиром Веничка проработал всего месяц. До него производственный процесс выглядел следующим образом: с утра работяги садились и играли в сику, на деньги. Затем «разматывали барабан с кабелем, и кабель укладывали под землю, потом — известное дело: садились, и каждый по-своему убивал свой досуг: один — вермут пил, другой, кто попроще — одеколон „Свежесть", а кто с претензией — пил коньяк в международном аэропорту Шереметьево. И ложились спать. А наутро так: сначала садились и пили вермут. Потом вставали и вчерашний кабель вытаскивали из-под земли и выбрасывали, потому что он уже весь мокрый был. А потом... садились играть в сику, на деньги. Так и ложились спать, не доиграв... Вставали, доигрывали в сику. А потом — ни свет, ни заря, ни „Свежести" не попив, ни вермуту, хватали барабан с кабелем и начинали его разматывать, чтобы он до завтра отмок и пришел в негодность. А уж потом — каждый за свой досуг, потому что у каждого свои идеалы». Нововведение Венички сводилось к тому, чтобы играть в сику и пить вермут через день. Барабан и кабель при этом вовсе не трогали. При этом бригада из пяти человек регулярно получала зарплату и брала на себя соцобязательства — чтобы «каждый шестой обучался заочно в высшем учебном заведении» и чтобы «покончить с производственным травматизмом» (травм нет, потому что, кроме сики, бригада ничем не занята). «О, свобода и равенство! О, братство и иждивенчество! О, сладость неподотчетности! О, блаженнейшее время в жизни моего народа — время от открытия и до закрытия магазинов! Отбросив стыд и дальние заботы, мы жили исключительно духовной жизнью». Веничка расширяет кругозор работяг, рассказывает им, от чего умер Пушкин, дает почитать поэму Блока «Соловьиный сад». «Там в центре поэмы, если, конечно, отбросить в сторону все эти
благоуханные плечи и неозаренные туманы и розовые башни в дымных ризах, там в центре поэмы лирический персонаж, уволенный с работы за пьянку, блядки и прогулы».
Веничку осеняет, что Бог заботится только о судьбе принцев, а уж принцы, в свою очередь, заботятся о судьбах народов. Себя Веничка, как бригадира, тоже считает «маленьким принцем».
Новогиреево — Реутово
Графики, придуманные бригадиром Веничкой, сводились к тому, что на них отмечалось количество выпитого алкоголя до работы и во время нее. Кривые получились интересные. «У одного — Гималаи, Тироль, бакинские промыслы или даже верх Кремлевской стены... У другого: предрассветный бриз на реке Кама, тихий всплеск и бисер фонарной ряби. У третьего — биение гордого сердца, песня о буревестнике и девятый вал». Пытливому взгляду Венички эти графики очень многое рассказывали о человеке — «все его качества, от сексуальных до деловых, все его ущербы, деловые и сексуальные. И степень его уравновешенности, и способность к предательству, и все тайны подсознательного, если только были эти тайны». Все шло гладко до того дня, пока один из работяг, член КПСС с 1936 года, на равных с товарищами повышавший показатели графиков, напился и что-то перепутал. Он отослал графики вместе с соцобязательствами в управление. Руководящие работники пришли в ужас, выпили для храбрости и отправились на Веничкин участок. Один из работяг спит на полу, другого рвет. Веничку немедленно увольняют.
«Распятие совершилось — ровно через тридцать дней после вознесения. Один только месяц от моего Тулона до моей Елены... до конца моих дней я не предприму ничего, чтобы повторить мой печальный опыт возвышения. Я остаюсь внизу, и снизу плюю на всю вашу общественную лестницу. Да. На каждую ступеньку лестницы — по плевку. Чтобы по ней подыматься, надо быть пидорастом, выкованным из чистой стали с головы до пят. А я — не такой».
«Весь этот житейский вздор» надломил Веничку, и он запил. Ангелы брезгливо ругали его за сквернословие. «Его прекрасное сердце целых полчаса боролось с рассудком. Как в трагедиях Пьера Корнеля, поэта-лауреата: долг борется с сердечным влечением». Долг запрещал Веничке пить, а сердце
жалостливо уговаривало выпить «немного — четыреста грамм».
Реутово — Никольское
Веничка выпил сто пятьдесят грамм и не усидел дома. С того дня он начал выпивать по полтора литра ежедневно, пока не «исчезла грань между рассудком и сердцем, и оба в голос мне затвердили: „Поезжай, поезжай в Петушки! В Петушках — твое спасение и радость твоя, поезжай... Петушки — это место, где не умолкают птицы, ни днем, ни ночью, где ни зимой, ни летом не отцветает жасмин11». Каждую пятницу на станции Веничку встречает любимая «девушка с глазами белого цвета, — белого, переходящего в белесый, — эта любимейшая из потаскух, эта белобрысая дьяволица». Там Веничку ждет трехлетний мальчик, «самый пухлый и самый кроткий из всех младенцев», который уже знает букву «ю». Ангелы почему-то смущаются, чуть только Веничка заговаривает «о радостях на петушинском перроне и после».
Никольское — Салтыковская
Веничка считает, что никогда и ни при каких обстоятельствах не следует никому рассказывать о том, что тебя волнует по-настоящему. Он уже подошел к истине на такое расстояние, «с которого ее удобнее всего рассмотреть». Он видит истину, и потому печален. Он носит в себе мировую скорбь. У других это случается, если умирает близкий человек. У Венички же подобное состояние духа постоянно, он «грустнее всех забулдыг», «легковеснее всех идиотов, но и мрачнее всякого дерьма», «и дурак, и демон, и пустомеля разом». Поэтому Веничка глушит себя алкоголем.
Салтыковская — Кучино
Веничка пьет кубанскую водку. Ангелы подают голоса. Они опасаются, что Веничка не доедет до Петушков. Они сами не намерены сопровождать Веничку до Петушков, они отлетят, едва он улыбнется. Веничка молится за мальчика своей любимой, чтобы младенец не «упал бы с крыльца или печки, не сломал бы ни руки своей, ни ноги. Если нож или бритва попадутся ему на глаза — пусть он ими не играет... Если мать его затопит печку, оттащи его в сторону, Господь, если сможешь. Мне больно подумать, что он обожжется». Когда Веничка приезжал в прошлый раз, малыш лежал в жару. Веничка уговаривал его не умирать, поскольку мальчик еще не успел узнать ничего в жизни, кроме буквы «ю». Веничка сравнивал себя с одинокой сосной в лесу, с облетающим одуванчиком. Он вспоминает, как разумно отвечал ему ребенок, и улыбается. Ангелы отлетают.
Кучино — Железнодорожная
Веничка вспоминает историю своего знакомства с любимой. Двенадцать недель тому назад он сидел у кого-то и пил. «И было все, чего может пожелать человек, выпивший столько спиртного: то есть решительно все, от разливного пива до бутылочного». Девушка подсела к нему, сказала, что читала «одну его вещицу». Она бы «никогда не подумала, что на полсотне страниц можно столько нанести околесицы». Веничка польщен. Вскоре кроме них двоих за столом никого не остается. «Неслыханная! Это —женщина, у которой до сегодняшнего дня грудь стискивали только предчувствия. Это — женщина, у которой никто до меня даже пульса не щупал. О, блаженный зуд и в душе и повсюду! Она взяла — и выпила еще сто грамм. Стоя выпила, откинув голову, как пианистка».
Железнодорожная — Черная
Девушка разделась. Веничка счастлив: «Быть ли мне вкрадчиво-нежным? Быть ли мне пленительно-грубым?» Тело любимой он сравнивал с раем. Веничка «вступил в Эдем». С тех пор это повторяется каждую пятницу. Веничке все равно, верна ему любимая или нет. Он уверен, что она замечательная: «Когда я ее раскусил до конца, яду совсем не оказалось, там была малина со сливками». Веничка делает любимой предложение, она показывает ему фигу. Веничка регулярно свое предложение повторяет, получая прежний ответ. Но сегодня — тринадцатая пятница после их знакомства, сегодня, по предчувствиям Венички, все решится окончательно.
Черное — Купавна
Веничка, которому осенью исполнилось тридцать лет, считает себя счастливым и понятым, потому что у него «есть такая в Петушках». Раньше он был одинок. За десять последних лет его дни рождения праздновались одинаково: приходили друзья с бутылками водки и банками консервированных овощей. Он стал «не менее одиноким, и сердцем не очерствел». Веничка сокрушается, что на смену его поколению идут юнцы, неспособные на великие поступки. Новое поколение внушает Веничке отвращение и ужас, поскольку «им — на все наплевать». «Надо уметь выбирать себе работу, плохих работ нет. Дурных профессий нет, надо уважать всякое призвание». Веничкиным призванием всегда было «дерзание» и экспериментирование на себе. Он пил в четверг три с половиной литра «ерша» с одной мыслью: проснется или не проснется в пятницу. Просыпался он только утром в субботу, причем не в Москве, а где-нибудь в Наро-Фоминске под железнодорожной насыпью.
Купавна — 33-й километр
По мнению Венички, призвание русских — икота. Конечно, он понимает, что «есть на свете психиатрия, есть внегалактическая астрономия, но ведь все это — не наше, все это нам навязали Петр Великий и Дмитрий Кибальчич... Вы скажете: «Призвание это гнусно и ложно». А я вам скажу: «Нет ложных призваний, надо уважать всякое призвание... Пусть всякая сволота вроде испанцев идут на свою корриду глядеть, пусть подлец-африканец строит свою Асуанскую плотину, все равно ее ветром сдует, пусть подавится Италия своим дурацким бель-канто, пусть!.. А мы, повторяю, займемся икотой».
33-й километр — Электроугли
Веничка дает невидимым собеседникам совет, как вызвать у себя икоту (пить с часовыми интервалами, не закусывая), а затем попытаться установить по часам периодичность икоты, вывести какую-нибудь закономерность, формулу (что совершенно бесполезно). «Вы вступили, по собственной прихоти, в сферу фатального — смиритесь и будьте терпеливы. Жизнь посрамит и вашу элементарную и вашу высшую математику... Не так ли в смене подъемов и падений, восторгов и бед каждого отдельного человека, — нет ни малейшего намека на регулярность? Не так ли беспорядочно чередуются в жизни человечества его катастрофы? Закон — он выше всех нас. Икота — выше всякого закона. И как поразила нас недавно внезапность ее начала, так поразит вас ее конец, который вы, как смерть, не предскажете и не предотвратите».
«Мы начисто лишены всякой свободы воли, мы во власти произвола, которому нет имени и спасения от которого — тоже нет. Мы — дрожащие твари, а она — всесильна. Она, то есть Божья Десница, которая над всеми нами занесена и пред которой не хотят склонить головы одни кретины и проходимцы. Он непостижим уму, а следовательно, Он есть».
Электроугли — 43-й километр
Господь Веничку «ведет от страданий — к свету. От Москвы — к Петушкам. Через муки на Курском вокзале, через очищение в Кучине, через грезы в Купавне — к свету и Петушкам».
Ни один спиртной напиток не достоин того, чтобы пить его во имя Господне. Поэтому, по мнению Венички, нужно самому создавать для этой цели коктейли. Например — «Ханаанский бальзам». «В денатурат вливают в пропорции 1:2:1 бархатное пиво и очищенную политуру». Чтобы получить коктейль «Дух Женевы», смешивают одеколон «Белая сирень», средство от потливости ног, жигулевское пиво и лак спиртовой. Коктейль «Слеза комсомолки» готовится с таким расчетом, что «выпьешь ее сто грамм, этой слезы, — память твердая, а здравого ума как не бывало. Выпьешь еще сто грамм — и сам себе удивляешься: откуда взялось столько здравого ума? и куда девалась вся твердая память?» Среди компонентов коктейля — лак для ногтей и зубной эликсир. Фирменный Веничкин коктейль называется «Сучий потрох». Он составляется из жигулевского пива, шампуня «Садко — богатый гость», резоля для очистки волос от перхоти, средства от потливости ног, дезинсекталя для уничтожения мелких насекомых. Все это неделю настаивается на табаке сигарных сортов. Пить данный коктейль следует «с появлением первой звезды, большими глотками. Уже после двух бокалов этого коктейля человек становится настолько одухотворенным, что можно подойти и целых полчаса с расстояния полутора метров плевать ему в харю, и он ничего тебе не скажет».
43-й километр — Храпуново
У Венички, пока он стоял в тамбуре, украли полбутылки водки. Полный решимости поймать бандитов, он перебирает кандидатуры пассажиров вагона. Подозрение Венички вызывают дедушка и великовозрастный внучек, которые странно облизываются. Веничка строго манит их пальцем. Они со всех ног бросаются к нему, сверля глазами его чемоданчик.
Храпуново — Есино
Веничка задает дедушке «наводящие вопросы». Тот отвечает, что их с внучком обоих зовут Митричами, что они едут в Петушки кататься на каруселях, что пока Веничка стоял в тамбуре, дедушка просто хотел компоту с белым хлебом, но, не найдя ни компота ни хлеба на лавочке, был вынужден выпить то, что нашел, т. е. пол-четвертинки водки. Веничка Митричей понимает, прощает и даже предлагает еще с ними выпить. Какой-то «черноусый, в жакетке и коричневом берете» тоже просит принять его в компанию, достает собственную бутылку «Столичной».








Есино— Фрязево Черноусый заводит разговор о великих писателях и композиторах, которые очень любили выпить (Гоголь, Шиллер, Мусоргский, которому Римский-Корсаков никак не давал опохмелиться). Черноусый, как выпьет, сразу тянется почитать какую-нибудь великую книгу. Мало-помалу разговор о манере выпить затрагивает и других исторических личностей — Онегина, Герцена, которого разбудили декабристы. Пассажир в коверкотовом пальто неожиданно отзывается, что Герцена («тупого-тупого») невозможно разбудить: ему надо было выходить в Храпуново, а он спит и не выходит. «Все, кто мог смеяться, — все рассмеялись: „Да оставь ты его в покое!.. Какая разница — в Храпуново ехать или в Петушки! Может, человеку захотелось в Петушки, а ты его гонишь в Храпуново!" Все вокруг незаметно косели, незаметно и радостно косели, незаметно и безобразно». Черноусый считает, что как только «сивуха началась вместо клико, разночинство началось, дебош и хованщина!.. Все эти Успенские, все эти Помяловские — они без стакана не могли написать ни строки!.. Отчаянно пили! Все честные люди России! И отчего они пили? — с отчаянием пили! пили оттого, что честны! оттого, что не в силах были облегчить участь народа!» Черноусый припоминает цитату из Писарева: «Народ не может позволить себе говядину, а водка дешевле говядины, оттого и пьет русский мужик, от нищеты своей пьет! Книжку он себе позволить не может, потому что на базаре ни Гоголя, ни Белинского, а одна только водка... Мрак невежества все сгущается, и обнищание растет». Веничка задается вопросом, а точно ли не пил ни грамма тайный советник Гете? Он вспоминает, что все персонажи «Фауста» пьют. Это значит, что на самом деле Гете был тайным алкоголиком и писал о том, о чем мечтал так страстно, т. е. о выпивке. Чтобы подтвердить свою мысль, Веничка рассказывает, что есть документальные свидетельства того, что Гете сам был на грани самоубийства. Чтобы отделаться от искушения, он заставил своего героя, Вертера, пустить себе пулю в лоб (как бы вместо себя). Фрязево -61-й километр Заходит разговор о бабах («прямо как у Тургенева: все сидят и спорят про любовь»), «Для чего вообще на свете баба? Все значительно помолчали. Каждый подумал свое, или все подумали одно и то же, не знаю. — А для того, чтоб уважить. Что говорил Максим Горький на острове Капри? „Мерило всякой цивилизации — способ отношения к женщине1'». Веничка замечает: «Хорошему человеку плохая баба иногда прямо необходима бывает. Вот я, например, двенадцать недель тому назад: я был во гробе, я уже четыре года лежал во гробе, так что уже и смердеть перестал. А ей говорят: „Вот — он во гробе. И, воскреси, если сможешь". А она подошла ко гробу и говорит: „Талифа куми“. Это значит, в переводе с древнежидовского: „Тебе говорю — встань и ходи". И что ж вы думаете? Встал — и пошел. И вот уже три месяца хожу, замутненный». 61-й километр — 65-й километр Один из попутчиков (которого Веничка окрестил про себя декабристом) рассказывает историю своего приятеля, который заочно влюбился в известную арфистку Ольгу Эрдели. Он никогда ее не видел, только слышал ее игру по радио. На парня напала тоска, он не ел, не пил, не гулял, не работал, все ждал чуда — появления Ольги Эрдели и «наслаждения арфисткой». Декабрист решил во что бы то ни стало разыскать Ольгу Эрдели и привести к другу. Однако у него ничего не получается. Он встречает на улице пьяную женщину, которая просит у него рубль. Декабрист быстро ей объясняет, что от нее требуется сыграть роль Ольги Эрдели, и ведет женщину к своему приятелю. Утром повеселевший приятель возвращается к жизни. «Конечно, — прибавляет Веничка, — у Ивана Тургенева все это немножко не так, у него все собираются к камину, в цилиндрах, и держат жабо на отлете... Ну, да ладно, у нас и без камина есть чем согреться. А жабо — что нам жабо! Мы уже и без жабо — лыка не вяжем... Если любить по-тургеневски, это значит: суметь пожертвовать всем ради избранного создания! Суметь сделать то, что невозможно сделать, не любя по-тургеневски!» 65-й километр — Павлово-Пасад Дедушка рассказывает: «Председатель у нас был... Ло- энгрин его звали, строгий такой... и весь в чирьях... и каждый вечер на моторной лодке катался. Сядет в лодку и по речке плывет... плывет и чирья из себя выдавливает... А покатается он на лодке... придет к себе в правление, ляжет на пол... тут уже к нему не подступись — молчит и молчит. А если скажешь ему слово поперек — отвернется он в угол и заплачет... стоит и плачет, и пысает на пол, как маленький». Все смеются над рассказом. Один Веничка понимает, что имеет в виду Митрич: «ему просто все и всех было жалко: жалко председателя, за то, что ему дали такую позорную кличку, и стенку, которую он обмочил, и лодку, и чирьи — все жалко... Первая любовь или последняя жалость — какая разница? Бог, умирая на кресте, заповедовал нам жалость, а зубоскальства он нам не заповедовал». Павлово-Посад — Назарьево К попутчикам присоединяется женщина в коричневом берете, под которым у нее шрам. Ее зовут Дарья. Дарья рассказывает, что ее изнасиловал комсорг Евтюшкин. Их связь продолжалась полгода. Дарья, выпив, интересовалась, кто будет воспитывать их детишек (которых еще нет) — Пушкин? Наконец она прогнала комсорга. Он орал на нее: «Сердцем, люблю твою душу, но душою — нет, не люблю!» После этого комсорг «как-то дико, по-оперному, рассмеялся», проломил Дарье череп и уехал. Вернувшись через месяц и вновь услышав от Дарьи про Пушкина и детишек, он, не говоря ни слова, выбил ей четыре передних зуба и уехал в Ростов-на-Дону, по путевке комсомола. Теперь Евтюшкин, возможно, в Средней Азии. Веничка свидетельствует, что в Средней Азии не умрешь, «жратвы много: акыны, саксаул». Один его друг, Тихонов, жил в Средней Азии «и питался почти полгода: акынами и саксаулом». Зато нельзя прожить в Сибири: туда не привозят ни выпивки ни еды, а одни только вышитые полотенца, на которых вешаются негры. Собеседникам приходит в голову, что негры живут не в Сибири, а в США. В США свобода. «У них ни в одной гримасе, ни в жесте, ни в реплике нет ни малейшей неловкости, к которой мы так привыкли. На каждой роже изображается в минуту столько достоинства, что хватило бы всем нам на всю нашу великую семилетку... откуда столько самодовольства... Откуда? Игрушки идеологов монополий, марионетки пушечных королей...» Назарьево — Дрезна Черноусый интересуется у много повидавшего Венички, в какой стране любят русских. Веничка вспоминает свою поездку по Италии. «Да мне в Италии, собственно, ничего и не надо было. Мне только три вещи хотелось там посмотреть: Везувий, Геркуланум и Помпею. Но мне сказали, что Везувия давно уже нет, и послали в Геркуланум. А в Геркулануме мне сказали: „Ну зачем тебе, дураку, Геркуланум? Иди-ка ты лучше в Помпею!" Прихожу в Помпею, а мне говорят: далась тебе эта Помпея! Ступай в Геркуланум! Махнул рукой и подался во Францию... Иду в сторону Нотр-Дама, иду и удивляюсь: кругом одни бардаки. Стоит только Эйфелева башня, а на ней генерал Де Голль, ест каштаны и смотрит в бинокль во все четыре стороны света. А какой смысл смотреть, если во всех четырех сторонах одни бардаки!.. Я как-то выпил и пошел по Елисейским Полям — кругом столько трипперу, что ноги передвигаешь с трудом». Веничка увидел знакомые лица, решил, что это Луи Арагон и Эльза Триоле, догнал их, чтобы задать «социальные вопросы». Те не обратили на Веничку никакого внимания и оказались Жан-Поль Сартр и Симоной де Бовуар. Веничка во Франции пытался писать эссе о любви, но ему их неизменно возвращали из редакции, потому что они не подходили «к французской почве». «Там о любви знают все, а у нас ничего не знают о любви. Покажи нашему человеку со средним образованием... твердый шанкр и спроси: „Какой это шанкр твердый или мягкий? — он обязательно брякнет: „Мягкий, конечно, а покажи ему мягкий — так он и совсем растеряется». Разочарованный, Веничка отправился в Англию. Черноусого поражает та легкость, с какой Веничка преодолевал все государственные границы. «Какие там могут быть границы, если все одинаково пьют и все говорят не по- русски!» — возражает Веничка. Дрезно — 85-й километр Директор Британского музея отказался «ангажировать» Веничку, потому что от того дурно пахло. За Веничку заступилась королева Британии. Тут Веничка прерывает свой рассказ, потому что входят контролеры. Билетов, естественно, ни у кого нет. Но никто из пассажиров не боится контролеров. Старший ревизор Семеныч давно «упразднил всякие штрафы и резервации. Он делал проще: он брал с безбилетника по грамму за километр». 85-й километр — Орехово-Зуево Отношения Венички и Семеныча имеют давнюю историю. Три года назад при попытке «оштрафовать» Веничку, Семеныч услышал, что у Венички нет с собой спиртного. Он хотел набить Веничке морду, но тот забормотал что-то про римское право. Семеныч заинтересовался, стал слушать, особенно его пленила история Лукреции и Тарквиния, которая «привлекала единственно лишь альковной своей стороною». В следующий раз Семеныч слушал Веничкину лекцию по христианской истории. Веничка три года «на линии „Москва—Петушки" был единственным безбилетником, кто ни разу еще.не подносил Семенычу ни единого грамма и тем не менее оставался в живых и непобитых». Сегодня Веничка призывает Семеныча устремиться в будущее, поскольку всю мировую историю он ему уже пересказал. Веничка повествует о будущем столь красочно, что расчувствовавшийся Семеныч раздевается догола от восторга. Пассажиры вскакивают с мест, ведь «гомосексуализм в нашей стране изжит хоть и окончательно, но не целиком. Вернее, целиком, но не полностью. А вернее даже так: целиком и полностью, но не окончательно». Орехово-Зуево Веничка высаживает Семеныча на перрон. Тот падает, его рвет. Веничка с трудом возвращается в вагон, поскольку очень многие пассажиры выходят, норовя и Веничку вынести за собой. Веничка вспоминает, как принимал участие в революции (Октябрьскую он пропустил и поднял восстание самостоятельно). Веничке мерещится его товарищ Вадим Тихонов, у которого готовы четырнадцать тезисов. Выступление Тихонова служило сигналом к революции. «В девятом часу по Гринвичу, в траве у скотного двора, мы сидели и ждали. Каждому, кто подходил, мы говорили: „Садись, товарищ, с нами — в ногах правды нет“, и каждый оставался стоять, бряцал оружием и повторял условную фразу из Антонио Сальери: „Но правды нет и выше"... Тихонов написал на заборе мелом слова, а не тезисы... было их всего два, а не четырнадцать». Заговорщики отправляются покорять деревни Петушинского уезда. Все пьяны. Веничка предлагает восстанавливать хозяйство, но для этого его сначала надо разрушить, а для этого нужна война — например, с Норвегией. Веничка с Вадимом объявили войну Норвегии. С почтамта заговорщики разослали крупным международным деятелям письма и открытки, чтобы их «признали субъектами международного права... Никто в эту ночь не спал. Всех захватил энтузиазм, все глядели в небо, ждали норвежских бомб, открытия магазинов и интервенции». Крутое — Воиново Веничку избрали президентом. «Оставшееся время поглощено было прениями на тему чисто умозрительную: кто раньше откроет магазин, тетя Маша в Андреевском или тетя Шура в Поломах?» Веничка обдумывал декреты: обязать открывать магазин в шесть утра, «передвинуть стрелку часов на два часа вперед, или на полтора часа назад, все равно, только бы куда передвинуть». Когда открылся магазин, Пленум автоматически закрылся за ненадобностью. Веничке с Тихоновым нравилась их революция, потому что «она лихорадочна, но она прекрасна». Воиново — Усад Поскольку Норвегия и прочие международные инстанции никак не реагировали на революцию в Петушках, Веничка ввел комендантский час. «Почему весь Петушинский район охвачен пламенем, но никто, никто этого не замечает, даже в Петушинском районе?» Расстроенный Веничка оставил дело революции и отправился в Петушки. Он никак не мог найти нужный ему дом. Тут Веничка, очнувшись от оцепенения, обнаруживает, что по-прежнему едет в поезде. Он спрашивает у пассажиров, далеко ли до Петушков, над ним смеются. Усад — 105-й километр Веничка стоит в тамбуре. За спиной у него Сатана. Он предлагает Веничке «смирить свой духовный порыв», а лучше — на ходу из электрички выпрыгнуть. За окном темно. Веничка вспоминает, что он выехал утром и проехал только сто километров. Он в недоумении. Его любимая встречала его на перроне в одиннадцать, а без нее он не сможет найти ее дом, потому что всякий раз шел к ней совершенно пьяный. Он пытается успокоить себя тем, что осенний день убывает, и если в прошлую пятницу в одиннадцать утра было светло, то сегодня уже может быть темно. Веничке стыдно за то, что он обещал любимой пурпур и лилии, а везет (уже в двенадцатый раз) только триста грамм конфет «Василек». 105-й километр — Покров Перед Веничкой вырастает отвратительнейший субъект «без ног, без хвоста и без головы». Это Сфинкс. Он грозит не пустить Веничку в Петушки, потому что, чтобы туда добраться, надо разгадать пять загадок. Первая загадка Сфинкса намекает на историю с соседями Венички, которые его обвиняли в том, что он не ходит в туалет. Веничка отказывается разгадывать «загадку с поросячьим подтекстом». Вторая загадка намекает на любимую Венички, блондинку, которую изнасиловал американский флот. «Это очень некрасивая загадка», — обижается Веничка. Третья загадка начинается словами, что «в Петушках нет ни пунктов А, ни пунктов Ц, а одни только Б». Веничка отвергает и третью загадку. В четвертой загадке требуется ответить, на какую сумму оплатил счет лорд Чемберлен, премьер Британской империи, в ресторане Курского вокзала. Веничка называет загадку издевательством. В пятой загадке встречаются Минин и Пожарский, причем каждый из них выпил столько же и того же, что и Веничка за сегодняшний день. Требуется узнать, попадет ли кто-то из них в Петушки. Веничка с надеждой отвечает, что хотя бы кто-то один попадет. Но Сфинкс высмеивает его. Ответ неправильный. «Оба попали на Курский вокзал». Покров —113 километр Веничка выходит в тамбур. По расположению знаков на платформе он понимает, что едет в поезде противоположного направления, т. е. из Петушков в Москву. Он обнаруживает, что потерял свой чемоданчик, и отравляется искать его по вагонам. 113-й километр — Омутище В одном из вагонов Веничка видит плачущую женщину, которая тщательно скрывает свои слезы от посторонних. Веничка ей сочувствует, называет княгиней. Ему отвратительно, что в его стране людей заставляют публично только радоваться, а горе прятать от людских глаз. «О, сказать бы сейчас такое, чтобы сжечь их всех, гадов, своим глаголом! Такое сказать, что повергло бы в смятение все народы древности!» Омутище — Леоново Веничке мерещится камердинер Петр, которому он когда- то велел ходить во всем желтом. Веничка жалуется Петру: «Когда хмель уходит от сердца, являются страхи и шаткость сознания. Если б я сейчас выпил, я не был бы так расщеплен и разбросан». Петр замечает, что его княгиня уже вышла в Хра- пуново (поезд действительно идет в обратном направлении). Леоново — Петушки По вагону летит «с поголубевшим от страха лицом тракторист Евтюшкин. А спустя десяток мгновений тем же путем ворвались полчища Эриний и устремились следом за ним». Волосы Венички встают дыбом. Веничка просит Эриний остановиться, потому что «в мире нет виноватых». Эриния целует его в голову. Веничке кажется, что поезд «Москва—Петушки» летит под откос. Петушки. Перрон Из тумана выходит понтийский царь Митридат, весь измазанный соплями, с ножом в руке. Он наносит Веничке удары в бок. У Венички «озноб, и жар, и лихорадка, а оттуда, издали, где туман, выплыли двое этих верзил со скульптуры Мухиной, рабочий с молотом и крестьянка с серпом, и приблизившись ко мне вплотную, ухмыльнулись оба. И рабочий ударил меня молотом по голове, а потом крестьянка — серпом по ...цам». Веничка понимает, что «надо встать и идти», «талифа куми». Любимой на платформе нет. Надо узнать, почему она не пришла его встречать. Петушки. Вокзальная площадь Узнать то, что нужно Веничке, не у кого: площадь пуста. Веничке хочется умереть «от горя и от холода». Веничка решает, что после смерти, когда Господь спросит его, хорошо или плохо ему было на земле, он будет молчать. «Эта немота знакома всем, кто знает исход многодневного и тяжелого похмелья. Ибо жизнь человеческая не есть ли минутное окосе- ние души? и затмение души тоже? Мы все как бы пьяны... один смеется в глаза этому миру, а другой плачет на груди этого мира... Был у тебя когда-то небесный рай, узнавал бы время в прошлую пятницу — а теперь небесного рая больше нет, зачем тебе время? Царица не пришла к тебе на перрон, с ресницами, опущенными ниц; божество от тебя отвернулось, — так зачем тебе узнавать время?» Петушки. Садовое кольцо Веничка стучится в ворота незнакомого дома, но ему не отворяют, не впускают погреться. «Я не знаю вас, люди... я редко на вас обращал внимание, но мне есть дело до вас: меня занимает, в чем теперь ваша душа, чтобы знать наверняка, вновь ли возгорается звезда Вифлеема или вновь начинает мерцать, а это самое главное. Потому что все остальные катятся к закату, а если и не катятся, то едва мерцают, а если даже и сияют, то не стоят и двух плевков». В переулке появляются четверо хулиганов, обступают Веничку. Он пытается вспомнить, в каких газетах видел «эти рожи». У Венички дрожит голос, дрожит каждый нерв. «Ночью никто не может быть уверен в себе... И апостол предал Христа трижды, пока не пропел петух... Он предал, потому что дрожал от холода». Веничка просит отпустить его, рассказывает, что не доехал до любимой и ребенка, что потерял гостинцы, что с утра снова отправится в путь — уже без денег и без гостинцев, но он уверен, что его и так примут. Веничка бросается бежать — все равно в какую сторону, лишь бы добраться до Курского вокзала. Петушки. Кремль. Памятник Минину и Пожарскому Веничка оказывается в Кремле, где неуверенно пытается убедить себя, что попал в райсобес Петушков. Но его последняя надежда тает. Вокруг — «Кремль во всем своем великолепии». Странно, что никогда раньше Веничка не мог до него добраться, хотя стремился это сделать. И теперь он наткнулся на Кремль, когда больше всего на свете ему нужен Курский вокзал. Веничка вновь обращается к небесам. «Если Он навсегда покинул землю, но видит каждого из нас, — я знаю, что в эту сторону Он ни разу и не взглянул... А если Он никогда моей земли не покидал, если всю ее исходил босой и в рабском виде, — Он обогнул это место и прошел стороной... Петушки Он стороной не обходил. Он, усталый, почивал там при свете костра, и я во многих душах замечал там пепел и дым Его ночлега... Неисповедимы твои пути...» Веничка молит Господа, чтобы тот ниспослал ему покой. Хулиганы догоняют его, начинают избивать. Веничка из последних сил бежит прочь. Москва — Петушки Веничка забегает в незнакомый подъезд. Затаившись, он надеется, что его не найдут. Но дверь подъезда отворяется. Веничка говорит себе: «Талифа куми, то есть, встань и приготовься к кончине... Это уже не талифа куми, я все чувствую, это лама савахфани, как сказал Спаситель... То есть: „Для чего, Господь, Ты меня оставил?"» Вновь появляются ангелы и смеются над Веничкой. «Когда-то, очень давно, в Лобне, у вокзала, зарезало поездом человека... всю его нижнюю половину измололо в мелкие дребезги и расшвыряло по полотну, а верхняя половина, от пояса, осталась как бы живою, и стояла у рельсов... Поезд ушел, а он, эта половина, таки остался стоять, и на лице у него была какая-то озадаченность, и рот полуоткрыт... А дети подбежали к нему, трое или четверо детей, где-то подобрали дымящийся окурок и вставили его в мертвый полуоткрытый рот. И окурок все дымился, а дети скакали вокруг и хохотали над этой забавностью. Так теперь небесные ангелы надо мной смеялись. Они смеялись, а Бог молчал». Хулиганы поднимаются по лестнице, сняв обувь, чтобы не шуметь. Они бросаются душить Веничку, один вынимает шило и вонзает Веничке в горло. Веничка успевает подумать: «Я не знал, что есть на свете такая боль, и скорчился от мук, густая красная буква „Ю“ распласталась у меня в глазах и задрожала. И с тех пор я не приходил в сознание, и никогда не приду».



Поиск
В нашей базе 2000 кратких изложений

Сохранить себе