👍Краткое содержание – «МЫ» Замятин
Краткое содержание > Замятин > МЫ
МЫ - краткое содержание


Краткое изложение и пересказ произведения по главам МЫ

В Государственной Газете написано, что через 120 дней завершается постройка «Интеграла», космического корабля, с помощью которого предстоит подчинить благодетельному игу разума существа, обитающие на иных планетах в диком состоянии свободы. Прежде оружия мы испытаем слово, поэтому все должны составлять трактаты, манифесты, поэмы о красоте и величии Единого Государства.
Я, Д-503, строитель «Интеграла» — лишь один из математиков Единого Государства. Я запишу то, что вижу, что думаю, точнее, что мы думаем. Пусть это «Мы» будет заглавием моих записей. Это будет производная от математически совершенной жизни Единого Государства.
Весна. Небо синее, не испорченное ни единым облачком. В такие дни весь мир отлит из того же самого незыблемого вечного стекла, как и Зеленая стена, как и все наши постройки. Утром на эллинге я наблюдал красоту балета станков. Почему танец красив? Потому что это несвободное движение, смысл танца в идеальной несвободе.
Щелкнул нумератор — пришла 0-90 за мной на прогулку. Она похожа на свое имя: сантиметров на 10 ниже Материнской нормы — и оттого вся кругло обточенная, и розовое О — рот — раскрыт навстречу каждому моему слову.
Внизу. Проспект полон: в такую погоду послеобеденный личный час мы обычно тратим на дополнительную прогулку. Как всегда Музыкальный Завод всеми своими трубами пел Марш Единого Государства. Мерными рядами, по четыре, восторженно отбивая такт, шли нумера — сотни, тысячи нумеров, в голубоватых юнифах, с золотыми бляхами на груди — государственный нумер каждого и каждой. И я — мы, четверо, — одна из бесчисленных волн в этом могучем потоке. Слева от меня 0-90 (если бы это писал один из моих волосатых предков лет тысячу назад, он, вероятно, назвал бы ее этим смешным словом «моя»); справа — два каких-то незнакомых нумера, женский и мужской.
И я смотрел на непреложные прямые улицы, брызжущее лучами стекло мостовых, божественные параллелепипеды прозрачных жилищ, квадратную гармонию серо-голубых шеренг. А затем мне вдруг вспомнилась картина в музее: их, тогдашний, двадцатых веков проспект, оглушительно пестрая, путаная толчея людей, колес, животных, афиш, деревьев, красок, птиц... Мне показалось это так неправдоподобно, так нелепо, что я не выдержал и расхохотался вдруг.
И тотчас же — смех — справа. Обернулся: в глаза мне — белые — необычно белые и острые зубы, незнакомое женское лицо. 1-330 — тонкая, резкая, упрямо-гибкая, как хлыст. Но не знаю — в глазах или бровях — какой-то странный раздражающий икс, и я никак не могу его поймать, дать ему цифровое выражение.
Я почему-то смутился и, слегка путаясь, стал логически мотивировать свой смех. Совершенно ясно, что этот контраст, эта непроходимая пропасть между сегодняшним и тогдашним... Мы так одинаковы... Она заявила, что мы разные по внешности, на что я ответил, что наука справится и с этим. На прощание она усмехнулась мне и сказала, что послезавтра у меня будет наряд в аудиториум 112.
Просмотрел все написанное и понял, что писал недостаточно ясно. Может быть, вы не знаете даже таких азов, как Часовая Скрижаль, Личные Часы, Материнская Норма, Зеленая Стена, Благодетель.
Никто из нас со времен Двухсотлетней Войны не был за Зеленой Стеною. Если люди метались по земле из конца в конец, так это только во времена доисторические, когда были нации, войны, торговли, открытия разных америк. Но кому это теперь нужно?
Я не могу себе представить город, не одетый Зеленой Стеною, не могу представить жизнь, не облеченную в цифровые ризы Скрижали. Каждое утро, в один и тот же час и в одну и ту же минуту, мы, миллионы, встаем как один. В один и тот же час единомиллионно начинаем работу — единомиллионно кончаем. И, сливаясь в единое, миллионорукое тело, в одну и ту же, назначенную Скрижалью, секунду, мы подносим ложки ко рту и в одну и ту же секунду выходим на прогулку и идем в аудиториум, в зал экзерсисов, отходим ко сну...
Буду вполне откровенен: абсолютно точного решения задачи счастья нет еще и у нас: два раза в день — от 16 до 17 и от 21 до 22 — единый мОщный организм рассыпается на отдельные клетки: это установленные Скрижалью Личные Часы. В эти часы вы увидите: в комнате у одних целомудренно спущены шторы, другие мерно по медным ступеням Марша проходят проспектом, третьи — как я сейчас — за письменным столом. Но я твердо верю — когда-нибудь и для этих часов мы найдем место в общей формуле.
Я не могу осмыслить, как это раньше государственная власть могла допустить, что люди жили без всякого подобия нашей Скрижали, без обязательных прогулок, без точного урегулирования сроков еды, вставали и ложились спать, когда им взбредет в голову; некоторые историки говорят даже, будто в те времена на улицах всю ночь горели огни, всю ночь по улицам ходили и ездили.
А это разве не абсурд, что государство могло оставить без всякого контроля сексуальную жизнь. Кто, когда и сколько хотел... Совершенно ненаучно, как звери. И как звери, вслепую, рожали детей. Не смешно ли: знать садоводство, куроводство, рыбоводство и не суметь дойти до детоводства. Не додуматься до наших Материнской и Отцовской Норм.
Чего можно требовать от них, если даже и в наше время откуда-то со дна, из мохнатых глубин, — еще изредка слышно дикое, обезьянье эхо. К счастью, только изредка.
К счастью, это только мелкие аварии деталей: их легко ремонтировать, не останавливая вечного, великого хода всей Машины. И для того, чтобы выкинуть вон погнувшийся болт, у нас есть искусная, тяжкая рука Благодетеля, у нас есть опытный глаз Хранителей...
До сих пор мне все в жизни было ясно, а сегодня я действительно получил наряд быть именно в аудиториуме 112, как она мне и говорила. Хотя вероятность была ничтожной.
Аудиториум. Огромный, насквозь просолнечный полу-шар из стеклянных массивов. Циркулярные ряды благородно шарообразных, гладко остриженных годов. Вот — звонок. Мы встали, спели Гимн Единого Государства — и на эстраде сверкающий золотым громкоговорителем и остроумием фонолектор.
Сегодня лекция была о нашей музыке, о недавно изобретенном музыкометре. Просто вращая вот эту ручку, любой может производить до трех сонат в час. И совершенно ненужно доводить себя, как наши предки, до припадков «вдохновения» — неизвестная форма эпилепсии. И вот забавнейшая иллюстрация — музыка Скрябина. И вдруг к «рояльному» ящику на эстраде подошла 1-330. Она была в фантастическом костюме древней эпохи: плотно облегающее черное платье, остро подчеркнуто белое открытых плеч и груди. Села, заиграла. Дикое, судорожное, пестрое, как вся тогдашняя их жизнь, — ни тени разумной механичности. И конечно, все смеются. Только немногие... но почему же и - я? Наконец, я тоже смог засмеяться. Я снова как все. Стало легко и просто.
Через час должна прийти милая О. Я чувствовал себя приятно и полезно взволнованным. Дома — скорей в контору, сунул дежурному свой розовый билет и получил удостоверение на право штор. Это право у нас только для сексуальных дней. А так среди своих прозрачных, как бы сотканных из сверкающего воздуха, стен — мы живем всегда на виду, вечно омываемые светом. Нам нечего скрывать друг от друга. К тому же это облегчает тяжкий и высокий труд Хранителей. Иначе мало ли бы что могло быть.
В 21 я опустил шторы — и в ту же минуту вошла немного запыхавшаяся О. Протянула мне свой розовый ротик — и розовый билетик. Я оторвал талон и не мог оторваться от розового рта до самого последнего момента — 22.15.
Какой-то из древних мудрецов, разумеется случайно, сказал умную вещь: «Любовь и голод владеют миром». Наши предки дорогой ценой покорили, наконец, Голод: я говорю
о	Великой Двухсотлетней Войне — о войне между городом и деревней. Вероятно, из религиозных предрассудков, дикие христиане упрямо держались за свой «хлеб». Но в 35-м году — до основания Единого Государства — была изобретена наша теперешняя, нефтяная пища. Правда, выжило только 0,2 населения земного шара. Но зато, очищенное от тысячелетней грязи, каким сияющим стало лицо земли. И зато эти ноль целых и две десятых вкусили блаженство в чертогах Единого Государства.
Естественно, что и стихия Любви была тоже побеждена, т. е. математизирована, и около 300 лет назад был провозглашен наш исторический «Lex sexualis»: «всякий из нумеров имеет право — как на сексуальный продукт — на любой нумер».
Вас тщательно исследуют в лабораториях Сексуального Бюро, и вырабатывают для вас соответственный Табель сексуальных дней. Затем вы делаете заявление, что в свои дни желаете пользоваться нумером таким-то, и получаете розовую талонную книжечку. Ясно: поводов для зависти нет уже никаких. И то самое, что для древних было источником бесчисленных глупейших трагедий, у нас приведено к гармонической, приятно-полезной функции организма так же, как сон, физический труд, прием пищи и прочее.
...Странно, я писал сегодня о высочайших вершинах в человеческой истории, внутри как-то облачно, паутинно и крестом — какой-то четырехпалый икс. Или это мои лапы, и все оттого, что они были долго у меня перед глазами —
мои лохматые лапы. Я не люблю их: это след дикой эпохи. 
Я написал последние строки и подумал, какой абсурд я пишу. Но потом решил: не зачеркну. Пусть мои записи, как тончайший сейсмограф, дадут кривую даже самых незначительных мозговых колебаний.
Сегодня во время Личного Часа нечто случилось со мной. Мне позвонила 1-330, и мы отправились на аэро к Древнему Дому. Эта I меня раздражает, отталкивает, почти пугает.
Нелепое сооружение Древнего Дома одето в стеклянную скорлупу, иначе оно давно бы рухнуло. У стеклянной двери старуха, вся сморщенная. Она заговорила, и морщины засияли. Моя спутница сказала, что любит эту старуху ни за что, просто так. Заметив мою реакцию, она сказала, что не права, должна быть не «просто-так-любовь», а «по- тому-что-любовь».
Мы оказались в мрачном помещении, которое раньше называлось «квартира». Я с трудом выносил этот хаос, но I сказала, что это ее любимая, а потом оговорилась — нелепая из квартир. Мы прошли через комнату, где стояли маленькие, детские, кровати (дети в ту эпоху были тоже частной собственностью). И снова комнаты, мерцание зеркал, угрюмые шкафы, нестерпимо пестрые диваны, громадный «камин», большая красного дерева кровать. Наше теперешнее — прекрасное, прозрачное, вечное — стекло было только в виде жалких, хрупких квадратиков-окон.
«И подумать: здесь «просто-так-любили», горели, мучились... Какая нелепая, нерасчетливая трата человеческой энергии, не правда ли?» — она говорила как-то из меня, говорила мои мысли. Но в улыбке у нее был все время этот , раздражающий икс.
Я смотрел на ее глаза, прикрытые шторами век, и мне пришла идея: ведь человек устроен так же дико, как эти вот нелепые «квартиры», — человеческие головы непрозрачны, и только крошечные окна внутри: глаза. Глядя в ее глаза, я почувствовал себя захваченным в дикий вихрь древней жизни.
Она попросила меня выйти и через некоторое время появилась в коротком, старинном ярко-желтом платье, черной шляпе, черных чулках. Я упрекнул ее в оригинальности. Она сказала: «Быть оригинальным — это значит как-то выделиться среди других, нарушить равенство... И то, что на идиотском языке древних называлось «быть банальным» у нас значит: только исполнять свой долг.
Тут я заметил: на часах без десяти 17, пора — все нумера обязаны пройти установленный курс искусства и наук. I просила меня остаться и сказала, что у нее есть врач в Медицинском Бюро, который может дать удостоверение, что я был болен. Меня охватил гнев, я понял, что должен сообщить обо всем в Бюро Хранителей.
Но в тот день я чувствовал себя слишком усталым, и потом — срок заявления двое суток, у меня еще 24 часа.
Раньше я никогда не видел снов, сны — психическая болезнь, а сегодня всю ночь мне снились сны. Утром в вагоне подземной дороги я мчался к «Интегралу» и рядом со мной сел тот самый S, который сопровождал I, когда мы познакомились. Он из Бюро Хранителей, я хотел рассказать ему все, но потом не решился. Вечером я уже остановился у Бюро, но подошла О и потащила меня гулять, заставляя нюхать веточку ландыша. Она сказала, что ей кажется, я болен, и я понял, что я действительно болен, и пошел в Медицинское Бюро.
Я пересмотрел свои записи — это все пустяки, что я болен, неделю назад я пошел бы не задумываясь. Почему же теперь?.. Я смотрел на очередь голубоватых юниф в Бюро. Они пришли, чтобы предать на алтарь Единого Государства своих любимых, друзей — себя. Я рвался к ним и не мог.
Ко мне подошел поэт R-13, старый приятель, и с ним розовая О. У них был на сегодня розовый талон, но как сказал R, им и получаса хватит, и мы пошли к нему. Мне было жутко оставаться с самим собой, новым и неведомым. R не точен, не ритмичен, у него вывороченная смешливая логика, но все же мы приятели. Недаром мы вместе выбрали О. Мы втроем треугольник, или говоря языком наших предков — семья.
R сказал, что сегодня поэтизировал приговор над одним из поэтов, возомнившим себя гением. «Мы счастливейшее среднее арифметическое... Как это у вас говорится: проинтегрировать от нуля до бесконечности — от кретина до Шекспира...» — почему-то его тон напомнил мне об I.
На следующий день — литургия Единому государству. Мы все на площади Куба, на трибунах. На ступенях Куба осужденный, а наверху величественная фигура Благодетеля. Поэты зачитали стихи, и вот преступник лицом к небу, на последнем своем ложе. Торжественная секунда, рука Благодетеля включает ток, и распростертое тело растворяется с ужасающей быстротой. Десять женских Нумеров украшают юнифу благодетеля цветами, для него и для незримо присутствующих в наших рядах Хранителей звучит буря кликов.
Ю (щеки у нее обвисли, как рыбьи жабры) — контролерша входящих, передала мне письмо. Конечно же, оно прошло Бюро Хранителей — даже излишне объяснять .этот порядок. Это было официальное извещение, что на меня записался нумер 1-330, и сегодня в 21 я должен явиться к ней.
Увидев меня, I насмешливо отметила, что я не был в Бюро Хранителей, и теперь я в ее власти. Она была в легком древнего образа платье, пила ликер и курила. Дальнейшее я могу описать только приблизительно. Было два меня. Один — я прежний, а другой — дикий с мохнатыми лапами. Я был па полу, целовал ее, молил, но она показала мне на время — 22.25. Я кинулся вон — ночью нельзя показываться на улице. Как я ненавидел ее за мое безумие!
Ко мне приходил R, и разговор случайно зашел об I. Узнав, что и R был с нею, мое другое «я» бросилось на него с ревностью, с диким отвратительным криком. И вот теперь я один на один с этим другим «я». Неужели все это сумасшествие — любовь, ревность — не только в идиотских древних книжках? Треугольник наш развалился.
Я ехал в вагоне подземной дороги и читал книгу стихов. Вдруг чувствую, кто-то заглядывает через плечо — розовые распростертые крылья уши, двоякоизогнутое S. Как приятно чувствовать на себе чей-то зоркий глаз, охраняющий от малейшей ошибки, малейшего неверного шага. Это и есть те ангелы-хранители, о которых мечтали древние. Я размышлял о поэзии. Просто смешно: в древности каждый писал, о чем ему вздумается. Теперь поэзия — государственная служба. Вся жизнь в ее сложности и красоте навеки за- чеканена в золоте слов: Математические Нонны, Ежедневные Оды Благодетелю, Цветы Судебных приговоров, Опоздавший на работу
На следующий день из-за I я опоздал на работу. Она прислонилась ко мне плечом, и мы одно, из нее переливается в меня — и я знаю, так нужно. И такая радость покориться этому «нужно». Она говорила мне древнее забытое «ты» властелина к рабу, да, я раб и это тоже нужно, тоже хорошо. В Медицинском Бюро врач, ее знакомый, выдал нам удостоверения, что мы больны. Я крал свою работу у Единого Государства, я — под Машиной Благодетеля, но мне было все равно. А потом мы были в Древнем Доме. Не было розового талона, не было Единого Государства, не было меня. Были только нежно-острые зубы, широко распахнутые мне золотые глаза — и через них я медленно уходил внутрь, все глубже. А потом она исчезла. Я обшарил все — никого.
Вечером ко мне пришла О — радостный розовый вихрь, но вдруг чувствую, все слабее кольцо рук вокруг моей шеи. О поняла, что я другой, не «ее». Она скользнула мимо меня к лифту.
Утром на эллинге Второй Строитель рассказал мне о том, что вчера, когда я болел, на стройке поймали ненумерованного человека и отвели в Операционное. В Операционном знаменитый Газовый Колокол, там работают наши лучшие врачи. Около пятисот лет назад нашлись глупцы, которые сравнивали Колокол с инквизицией, но это же нелепо.
В ответ на подозрения Второго Строителя я посоветовал ему сделать операцию по вырезанию фантазии. Он обиделся от одного намека, что она у него есть. Неделю назад я бы тоже, вероятно, обиделся. А теперь — нет, потому что знаю, что это у меня есть, я болен, а главное, мне не хочется выздоравливать. Весь день я не мог работать как раньше - не мог влиться в точный механический ритм...
Не знаю, сколько прошло дней. Я не могу без нее, а она исчезла. Все дни я слышу за собой хлюпающие шаги S. Такое чувство, будто моя тень следит за мной.
Целый час, с 16 до 17 бродил около ее дома, и вдруг понял, что я опоздал, все уже ушли. Мне нужно скорее в Медицинское Бюро, получить удостоверение, что я болен, иначе меня возьмут. Я обернулся и передо мной двоякоизогнутая тень. Заикаясь, я стал ему что-то говорить, и он повел меня. Я шел, не поднимая глаз, и был уверен, что сейчас увижу Колокол. Но он привел меня в Медицинское Бюро, и я увидел того самого тончайшего доктора, который выдавал нам удостоверения. Он выслушал меня и сказал: «Плохо ваше дело! По-видимому, у вас образовалась душа». Это неизлечимо. Доктор посоветовал мне побольше гулять пешком, хоть к Древнему Дому, и он тончайше улыбнулся, наполняя мое сердце легкостью.
Утром, выполняя предписание доктора, я отправился к Древнему Дому вдоль Зеленой Стены. Человек перестал быть диким только тогда, когда мы построили эту стену, когда изолировали свой машинный совершенный мир от неразумного, безобразного мира деревьев, птиц, животных. Сквозь стекло на меня посмотрела тупая морда какого-то желтоглазого зверя, и во мне закопошилась мысль, а вдруг он в своей невычисленной жизни счастливее нас? Я вошел в Древний Дом, обежал все коридоры в поисках I, открыл тот шкаф, за зеркальной дверью которого она исчезла, и вдруг в глазах у меня потемнело, я мягко поплыл куда-то вниз. Внизу я увидел доктора — неизвестно, кто остолбенел больше, я или он. А потом I повела меня в темноту. Я очнулся в одном из бесчисленных закоулков Древнего Дома, так и не зная, что же все-таки со мной произошло.
И я не знаю теперь: что сон — что явь; иррациональные величины прорастают сквозь все прочное, привычное, трехмерное, и вместо твердых, шлифованных плоскостей — кругом что-то корявое, лохматое.
До звонка еще далеко. Я лежу, думаю — и разматывается чрезвычайно странная, логическая цепь. Всякому уравнению, всякой формуле в поверхностном мире соответствует кривая или тело. Для формул иррациональных, для моего корня из минус единицы, мы не знаем соответствующих тел, мы никогда не видели их... Но в том-то и ужас, что эти тела — невидимые — есть, и если этих тел мы не видим в нашем мире, на поверхности, для них есть — неизбежно должен быть — целый огромный мир там, за поверхностью... Моя математика — до сих пор единственный прочный и незыблемый остров во всей моей свихнувшейся жизни — тоже оторвалась, поплыла, закружилась. Я ищу и не нахожу выхода из дикой логической чащи.
Издалека, сквозь туман, постукивает метроном, и под эту привычно-ласкающую музыку я машинально, вместе со всеми, считаю до пятидесяти: пятьдесят узаконенных жевательных движений на каждый кусок. И, машинально от-
бивая такт, опускаюсь вниз, отмечаю свое имя в книге уходящих — как все. Но чувствую: живу отдельно от всех, один, огороженный мягкой, заглушающей звуки, стеной, и за этой стеной — иной мир... Гуляя в одиночестве, я чувствую себя отрезанным человеческим пальцем, которому вовсе не хочется быть на руке, быть с другими.
Контролерша Ю передала мне письмо, жалеюще вздохнула и вдруг заявила, что подумает о том, чтобы разделить мою жизнь.
Письмо от О, за эти дни она прожила двадцать лет, она не может жить без меня, но тут же обещает снять свою запись на меня, потому что любит меня, потому что мне должно быть хорошо.








На следующий день мне принес письмо незнакомый мужской нумер. Передо мной небрежно, набекрень нахлобученный лоб, и очень странное впечатление — как будто он говорил оттуда, исподлобья, где глаза. В конверте ее розовый талон и просьба сделать так, чтобы все подумали, что вечером она была у меня. Мне хочется разорвать талон в клочья, по она сильнее меня, и я знаю, что сделаю так, как она просит. Вечером, поднявшись к себе в комнату, я обнаружил там дрожащую, поникшую О. Она просила у меня ребенка — пусть ее казнят, главное, она почувствует его в себе, увидит его хоть раз... И воспользовавшись талоном той, другой, я совершил это безумие... Вчера был ее день, а она опять не пришла, и все же я поступил так, как продиктовано в записке. А сегодня я отправился искать ее к Древнему Дому и встретил S, который отчего-то сказал мне быть осторожным. Сегодня произошло небывалое — спуталась, смешалась наша предписанная Скрижалью прогулка. Навстречу нам стража вела троих нумеров без золотых блях, щелкая их электрическим кнутом, и вдруг от наших рядов оторвалась гибкая женская фигурка с криком: «Довольно! Не сметь!» Она уже не была нумером — она была только человеком, она существовала только как метафизическая субстанция оскорбления, нанесенного Единому Государству. Мне показалось, что эго I, и, не рассуждая, я бросился за ней. Я чувствовал на себе тысячи округленных от ужаса глаз, но это только давало еще больше какой-то отчаянно-веселой силы тому дикому, волосаторукому, что вырвался из меня, и он бежал все быстрее. Но вот она обернулась, и меня захлестнула радость - не она! А на плече уже тяжелая рука, и я пытаюсь объяснить. И в этот момент, когда глухой занавес окончательно готов был отделить от меня весь этот прекрасный мир, знакомый голос S засвидетельствовал, что я болен и не в состоянии регулировать своих чувств. Я не знаю, какая у него тайная цель пощадить меня. И вот я опять иду в ногу со всеми — и все-таки отдельно от всех. Я чувствую себя. Но ведь чувствуют себя — только больной палец, зуб, здоровые палец, зуб — их как будто нет. Разве не ясно, что личное сознание — это только болезнь. Но что если сегодняшнее маловажное событие — только начало, только первый метеорит из целого ряда грохочущих камней, высыпанных бесконечностью на наш стеклянный рай? Я у себя в комнате. В широко раскрытой чашечке кресла I. Я на полу, обнял ее ноги, моя голова у нее на коленях, мы молчим. Я растворяюсь в ней. Я прошу ее рассказать мне все, и она обещает, что я все узнаю в День Единогласия. И вдруг спрашивает меня об «Интеграле» — скоро ли он будет готов? Завтра День Единогласия, день ежегодных выборов Благодетеля. Разумеется, это непохоже на беспорядочные неорганизованные выборы древних, когда — смешно сказать — даже неизвестен был заранее самый результат выборов. Строить государство на совершенно неучитываемых случайностях — что может быть бессмысленней? История Единого Государства не знает случая, чтобы в этот торжественный день хотя бы один голос осмелился нарушить величественный унисон. Я всегда любил День Единогласия, но отчего-то мне сейчас хочется все написанное вычеркнуть, потому что праздник для меня только с нею. Перед началом все встали, и зазвучал гимн, а в утренней синеве неба появилось аэро — это с небес нисходил к нам Он — новый Иегова — Благодетель, мудро связавший нас по рукам и ногам благодетельными тенетами счастья. Я заметил тревожные взгляды Хранителей. На эстраде поэт читал предвыборную оду, но я не слушал его, мой взгляд перелистывал в рядах одно лицо за другим, ища то единственное. Я увидел I, а рядом с ней был отвратительно негрогубый, ухмыляющийся R. Почему же она выбрала его, а не меня? Хотелось кинуться туда, но невидимая паутина благодетельно держала меня. Кто «за»? Шелест миллионов рук. Кто «против»? Это всегда был самый торжественный момент: все продолжают сидеть неподвижно, радостно склоняя головы благодетельному игу Нумера из Нумеров. И тут я услышал шелест. Тысячи рук взмахнули вверх и упали. Я увидел бледное, перечеркнутое крестом лицо I, ее поднятую руку. Пауза, тихо, и вдруг на всех трибунах сразу треск, крики, растерянно мечущиеся фигуры Хранителей. Над моей головой выскочил красный, бешеный R-13 с бледной I на руках. Я вырвал ее у него из рук и понес. Сердце во мне билось — огромное, и с каждым ударом выхлестывало такую ! буйную, горячую, такую радостную волну. И пусть там что- то разбилось вдребезги — все равно! Только бы вот так нести ее, нести, нести... Сейчас, когда я пишу это, все сидят, забившись в свои стеклянные клетки, и чего-то ждут. Что будет завтра? Утром я прочитал в Государственной Газете, что вчера в 48-й раз единогласно избран тот же Благодетель, и уже нет этого странного ощущения, что я потерян, что я неизвестно где, и все — как обычно — отправляются на работу. Я шел по ( проспекту особенно твердо и звонко — и мне казалось, так же шли все. Но вот на перекрестке на стене листок с надписью «МЕФИ», и в подземке, и в вагоне и даже на эллинге. А на следующий день я снова в тех коридорах под Древним Домом. Оказалось, они вели в мир за Зеленой Стеной. Я был оглушен солнцем, деревьями, животными. I и доктор со смехом тащили меня вперед. На поляне я увидел людей - человек триста. Они были без одежд, и все были покрыты короткой блестящей шерстью. Не все погибли в Двухсотлетнюю Войну. Немногие ушли в леса. Они учились жить у зверей и птиц. Они обросли шерстью, но зато сберегли горячую, красную кровь. I говорила: «С нами Строитель «Интеграла», и в день, когда «Интеграл» отчалит в небо, на нем будем мы». Миг — и я где-то наверху, подо мною — головы и широко кричащие рты. Это было необычайно странное, пьяное: я чувствовал себя над всеми, я был я, отдельное, мир, я перестал быть слагаемым, как всегда, и стал единицей. Я услышал у себя за дверью ссорящиеся голоса I и Ю. Оказывается, Ю намеревалась охранять меня от I. Я вскочил с трясущимися кулаками, и с трудом сдерживаясь, прогнал Ю вон. I сказала, что отменены все аудиториумы — там что-то готовят, какие-то столы, медики в белом. В коридоре голоса Хранителей, они идут из комнаты в комнату. Некоторые вскакивают им навстречу и широко распахивают дверь — счастливцы. Я испугался, что прочтут мои записи. Но куда их спрятать? Я сунул пачку листов под себя и стал писать совершеннейшую бессмыслицу о Благодетеле. Ю расхвалила меня перед ними, я мне стало стыдно — какая она, оказывается, чудесная женщина. Позже я узнал, что они увели троих. Но об этом никто не говорит — воспитательное влияние невидимо присутствующих в нашей среде Хранителей. Меня догнала О. Вся она была как-то законченно упруго кругла. Она сказала, что счастлива — ничего не слышит, что кругом, а все слушает внутри, в себе. Я зло сказал ей, что радоваться нечему, неужели она забыла, что будет через месяц! Она вдруг потухла, а у меня в сердце возникла неприятная, болезненная компрессия, связанная с ощущением жалости. У меня появилась идея, как спасти О, дать ей возможность вырастить ее ребенка. Я предложил ей обратиться к I. В ярости она ответила, что никогда не будет просить ее, лучше умрет. В Древнем Доме I обрушила на меня без всякой подготовки план захвата «Интеграла» во время пробного полета, назначенного на послезавтра. В 12 часов, когда прозвонят к обеду, мы запрем всех в столовой, и «Интеграл» наш. «Интеграл» — мощное оружие — достаточно направить вниз дула двигателей... Я воскликнул, что это революция, но ведь всем известно, что наша революция была последней, и больше никаких революций быть не может. На это I ответила, что как не бывает последнего числа, так и революций может быть бесконечность. Разгоревшаяся, вихревая — я никогда еще не видел I такой — она обняла меня собою, вся, утверждая, что я с ними. Я поторопился выйти наружу. Я шел домой и смотрел вокруг себя. И все это — всю эту безукоризненную, геометрическую красоту — я должен буду сам, своими руками. Неужели нет никакого выхода? На следующее утро, прочитав Государственную Газету, я понял, что мы спасены. На первой странице говорилось о новом открытии — операции по прижиганию фантазии. До сих пор механизмы были совершеннее нас. У механизмов нет фантазии. А мы больны, и фантазия — последняя баррикада на пут и к счастью. Газета звала всех подвергнуться Великой Операции. На эллинге Второй Строитель сказал мне, что из- за Операции пробный полет перенесли на послезавтра. Я вошел в свою комнату и увидел Ю. Мои листки так и лежали нетронутые, а я уж испугался, что она могла прочитать там... Ю заявила, что она счастлива за меня, что после Операции я буду совершенно здоров, будто заново родился. Она работала в школе и повела детей всех сразу гуртом на Операцию, там их пришлось связать, но любить надо беспощадно... Так думал и я до встречи с I. Ведь желания мучительны, и ясно: счастье — когда нетуже никаких желаний. Но, встретившись с I, я понял, что стою перед выбором: Операция, стопроцентное счастье, или она... Я не могу без нее. Я шел один по сумеречной улице, задевая юнифы встречных. Мне было ясно: все спасены, но мне спасения уже нет, я не хочу спасения. На следующий день утром мы видели их — прооперированных — не люди, а какие-то человекообразные тракторы пропахали сквозь толпу, и ясно: они так же, не останавливаясь, пропахали бы сквозь стену, дерево, дом. Вдруг крик «Загоняют!», и все ринулись бежать. Вот передо мной О, она согласна воспользоваться помощью I. И я вдруг чувствую, будто она маленькая часть меня самого. Это совсем другое, чем I, и мне сейчас представляется: нечто подобное могло быть у древних по отношению к их частным детям. Я дал ей записку к I. Нелепое чувство — но я в самом деле уверен: да, должен. Нелепое — потому что этот мой долг — еще одно преступление. Нелепое — потому что белое не может быть одновременно черным, долг и преступление не могут совпадать. Или нет в жизни ни черного, ни белого, и цвет зависит только от основной логической посылки... Наконец настал решающий день, я ухожу в неизвестное. Взлет, мы вышли из земной атмосферы, и все будто притихли под этим фантастическим, немым солнцем, а когда «Интеграл» немного опустился, все, перегнувшись через стеклянный планшир, торопливо, залпом глотали неведомый, застенный мир — там внизу. Янтарное, зеленое, синее: осенний лес, луга, озеро. По грудь в траве скакал табун лошадей, а на спинах — те люди, покрытые шерстью. И в тот самый момент, когда часы начали бить 12, Хранители выступили вперед и заявили, что заговор раскрыт. I гневно вырвалась из моих рук, считая, что это я «исполнил долг». Но ведь я же об этом ни с кем, кроме этих страниц... И тут осознание пришло как удар — жаберные щеки Ю, забытый лист моих записей. Я дал приказ в двигательный отсек — вниз! Облака, и потом далеко зеленое пятно вихрем мчится на нас — сейчас конец... Второй Строитель с перекошенным лицом толкнул меня, и, падая, я слышал его приказ запустить двигатели на подъем... Я не спал всю ночь — у меня в голове только одна мысль — убить Ю. Я обернул своими записями тяжелый поршневой шток и бросился искать ее. На улице рассыпанная, не в рядах толпа. На углу куст голов, над головами знамя: «Долой Машины! Долой Операцию!» Поезда в подземке не идут, плотно утрамбованная головами платформа, и в тишине ее голос — упругий, гибкий, как хлыст, хлещущий голос: «Что вы стоите и слушаете меня? Бегите к спасению, на Операцию! Что вам за дело — если я не хочу, чтобы за меня хотели другие, а хочу хотеть сама, — если я хочу невозможного...» И медленный, тяжелый голос ей в ответ: «Невозможного? Это значит — гонись за твоими фантазиями, а они чтоб перед носом у тебя вертели хвостом? Нет: мы за хвост, да под себя, а потом...» Свет погас — кто-то перерезал провод — и лавина, крики, хрип, головы, пальцы... Я снова один в своей комнате. В 21 Ю пришла сама. Я нажал на кнопку — спустились шторы, и замахнулся. Но она крикнула: «Я согласна!» и стала срывать с себя юнифу. Это было так неожиданно, так глупо, что я расхохотался. И тут я на собственном опыте увидел, что смех — самое страшное оружие: смехом можно убить все — даже убийство. Я сидел и смеялся. Не знаю, чем бы это все кончилось, если бы не зазвонил телефон. Меня вызывал к себе Благодетель. Неужели Ему уже известно о ней, обо мне, обо всем? Я сжал руки Ю, и она сказала, что не называла имя I — плача, она сказала, что боялась, что за это я перестану любить. Я понял, это — правда. Нелепая, смешная, человеческая правда. Я перед Благодетелем, и мне страшно поднять глаза. «О чем люди — с самых пеленок — молились, мечтали, мучились? О том, чтобы кто-нибудь раз навсегда сказал им, что такое счастье — и потом приковал их к этому счастью на цепь. Что же другое мы теперь делаем, как не это? Древняя мечта о рае... Вспомните: в раю уже не знают желаний, не знают жалости, не знают любви, там — блаженные с оперированной фантазией (только потому и блаженные) — ангелы, рабы Божьи... И вот, в тот момент, когда мы уже догнали эту мечту, вы...» Благодетель обвинял меня в наивности для моих тридцати двух лет — неужели я не понял, что я был нужен заговорщикам только как Строитель «Интеграла». Помню очень ясно: я засмеялся — поднял глаза. Передо мною сидел лысый, сократовски-лысый человек, и на лысине — мелкие капельки пота. Как все просто. Как все величественно-банально и до смешного просто. Смех душил меня, вырывался клубами. Я заткнул рот ладонью и опрометью кинулся вон. Ступени, ветер, мокрые, прыгающие осколки огней, лиц, и на бегу: «Нет! Увидеть ее! Только еще раз увидеть ее!» Потом — пустынная площадь, доверху набитая тугим ветром. Посредине — тусклая, грузная, грозная громада: Машина Благодетеля. И от нее — во мне такое, как будто неожиданное, эхо: ярко-белая подушка; на подушке закинутая назад с полузакрытыми глазами голова: острая, сладкая полоска зубов... И все это как-то нелепо, ужасно связано с Машиной — я знаю как, но я еще не хочу увидеть, назвать вслух — не хочу, не надо. Я закрыл глаза, сел на ступенях, идущих наверх, к Машине. Должно быть, шел дождь: лицо у меня мокрое. Где-то далеко, глухо — крики. Но никто не слышит, как я кричу: спасите же меня от этого — спасите! На следующий день взорвали Стену — и над головами у нас птицы: острыми, черными, пронзительными треугольниками заполнили небо... Я проснулся. I у меня в комнате. Подошла, обхватила крепко. Ее колени сквозь платье — медленный, нежный, теплый, обволакивающий все яд... Я рассказал ей все. И только тогда вдруг понял — она приходила узнать, что я рассказал Благодетелю. Все это было как последняя крупинка соли, брошенная в насыщенный раствор. И мне было ясно: все решено — и завтра утром я сделаю это. Было это то же самое, что убить себя — но, может быть, только тогда я и воскресну. И я не думал, даже, может быть, не видел по-настоящему, а только регистрировал. Вот на мостовой — откуда-то ветки, листья на них зеленые, янтарные, малиновые. Вот наверху — перекрещиваясь, мечутся птицы и аэро. Вот — головы, раскрытые рты, руки машут ветками. Должно быть, все это орет, каркает, жужжит... Потом — пустые, как выметенные какой-то чумой, улицы. Помню: споткнулся обо что-то нестерпимо мягкое, податливое и все-таки неподвижное. Нагнулся: труп. Лицо... Я узнал толстые, негрские и как будто даже сейчас еще брызжущие смехом губы. Крепко зажмуривши глаза, он смеялся мне в лицо. Секунда — я перешагнул через него и побежал — потому что я уже не мог, мне надо было сделать все скорее, иначе — я чувствовал — сломаюсь, прогнусь, как перегруженный рельс... К счастью — это было уже в двадцати шагах, уже вывеска — золотые буквы «Бюро Хранителей». На пороге я остановился, хлебнул воздуху, сколько мог — и вошел. Я увидел знакомую двоякоизогнутою фигуру и вцепился в него. Захлебываясь, путаясь, я рассказал ему все. На лице у него играла кривая усмешка, а потом он вдруг начал говорить за меня, и я понял, что он тоже их... И все мои муки, все то, что я из последних сил нес сюда, как подвиг, все это только смешно... Не помню, как я очутился внизу, на станции подземной дороги. Там наверху, все гибло, рушилась величайшая и разумнейшая во всей истории цивилизация, а здесь по чьей- то. иронии все оставалось прежним, прекрасным. И подумать: все это осуждено, все это зарастет травой, обо всем этом — будут только мифы... Последняя запись День. Ясно. Барометр 760. Неужели я, Д-503, написал все это? Неужели я когда- нибудь чувствовал — или воображал, что чувствую это? Почерк — мой. И дальше — тот же самый почерк, но — к счастью, только почерк. Никакого бреда, никаких нелепых метафор, никаких чувств: только факты. Потому что я здоров, я совершенно, абсолютно здоров. Я улыбаюсь — я Не могу не улыбаться: из головы вытащили какую-то занозу, в голове легко, пусто. Факты — таковы. В тот вечер всех нас взяли в ближайший аудиториум. Здесь мы были привязаны к столам и подвергнуты Великой Операции. На другой день я, Д-503, явился к Благодетелю и рассказал ему все, что мне было известно о врагах счастья. Почему раньше это могло мне казаться трудным? Непонятно. Единственное объяснение: прежняя моя болезнь (душа). Вечером в тот же день — за одним столом с Ним, с Благодетелем — я сидел (впервые) в знаменитой Газовой Комнате. Привели ту женщину. В моем присутствии она должна была дать свои показания. Эта женщина упорно молчала и улыбалась. Я заметил, что у нее острые и очень белые зубы и что это красиво. Затем ее ввели под Колокол. У нее стало очень белое лицо, а так как глаза у нее темные и большие — то это было очень красиво. Когда из-под Колокола стали выкачивать воздух — она откинула голову, полузакрыла глаза, губы стиснуты — это напомнило мне что-то. Она смотрела на меня, крепко вцепившись в ручки кресла, — смотрела, пока глаза совсем не закрылись. Тогда ее вытащили, с помощью электродов быстро привели в себя и снова посадили под Колокол. Так повторялось три раза — и она все-таки не сказала ни слова. Другие, приведенные вместе с этой женщиной, оказались честнее: многие из них стали говорить с первого же раза. Завтра они все взойдут по ступеням Машины Благодетеля. Откладывать нельзя — потому что в западных кварталах - все еще хаос, рев, трупы, звери и — к сожалению — значительное количество нумеров, изменивших разуму. Но на поперечном, 40-м проспекте, удалось сконструировать временную Стену из высоковольтных волн. И я надеюсь — мы победим. Больше: я уверен — мы победим. Потому что разум должен победить.



Поиск
В нашей базе 2000 кратких изложений

Сохранить себе