👍Краткое содержание – «ПОЕДИНОК ДРУГОЙ ПЕРЕССКАЗ» Куприн
Краткое содержание > Куприн > ПОЕДИНОК ДРУГОЙ ПЕРЕССКАЗ
ПОЕДИНОК ДРУГОЙ ПЕРЕССКАЗ - краткое содержание


Краткое изложение и пересказ произведения по главам ПОЕДИНОК ДРУГОЙ ПЕРЕССКАЗ

Вечерние занятия в шестой роте подходили к концу: изучался устав гарнизонной службы. Пока ротный командир, капитан Слива, отлучался по делу, трое младших офицеров сошлись поболтать: это были поручик Веткин — «лысый, усатый человек лет тридцати трех, весельчак, говорун, певун и пьяница», подпоручик Ромашов, служивший всего второй год в полку, и подпрапорщик Лбов. Затем к ним присоединился поручик Бек-Агамалов. Лбов заводит разговор на излюбленную тему: о случаях неожиданных кровавых расправ на месте и о том, как эти случаи проходили Почти всегда безнаказанно.
Ромашов, краснея от замешательства и без надобности поправляя очки, говорит, что порядочные люди не должны нападать на безоружного с шашкой, ведь можно официально потребовать удовлетворения. Офицеры жалуются на то, что у них совсем не остается свободного времени: теперь они должны рубить глиняное чучело. Ромашов пробует, но у него ничего не получается: он лишь ранит палец. Ромашов был «среднего роста, худощав, и хотя довольно силен для своего сложения, но от большой застенчивости неловок». Бек-Агамалов показывает, как нужно рубить, и одним ударом рассекает чучело пополам.
Появляется командир полка Шульгович, сильно не в духе. Он проверяет одного из солдат Ромашова, татарина. Тот лепечет что-то бессмысленное, полковник выходит из себя, ругается, назначает наказание солдату. Ромашов вступается за солдата, объясняет, что тот ничего не понимает по-русски. Разъяренный Шульгович отправляет Ромашова под домашний арест на четыре дня и объявляет выговор его непосредственному начальнику, капитану Сливе.
Слива был очень огорчен поведением Ромашова и поплелся домой, «в свою грязную, старческую холостую квартиру». Ромашову стало жаль этого «одинокого, огрубевшего, никем не любимого человека, у которого во всем мире остались только две привязанности: строевая красота своей роты и тихое, уединенное ежедневное пьянство по вечерам».
У Ромашова была «немножко смешная, наивная привычка, часто свойственная молодым людям, думать о самом себе в третьем лице, словами шаблонных романов, и теперь он произнес внутренне: «Его добрые, выразительные глаза подернулись облаком грусти...»
Ромашов уже не в первый раз за полтора года своей офицерской службы испытывал «мучительное сознание своего одиночества и затерянности среди чужих, недоброжелательных или равнодушных людей». Часто вечерами Ромашов ходил на вокзал, к курьерскому поезду, который останавливался здесь ненадолго. Подпоручик смотрел на яркие огни, на красивых людей и видел в них «кусочек какого-то недоступного, изысканного, великолепного мира, где жизнь — вечный праздник и торжество».
Ромашов отправляется бродить по улицам. Ему вспоминаются недавняя сцена на плацу, его неловкость, грубые окрики полковника. Молодой человек мечтает о том, как он «всем докажет»: выдержит экзамен в академию, станет блестящим и перспективным офицером, но, верный чувству долга, вернется в свой полк и, сторонясь общества офицеров-картежников, с их грубостью, фамильярностью и попойками, сделает блестящую карьеру и добьется славы — прекрасно зарекомендует себя и во время маневров, и на войне, и на службе шпионом. Ромашов увлекается до того, что пускается бежать по улице. Остановившись, он сам ужасается, какие глупости приходят ему на ум, и робко втягивает голову в плечи.
Придя к себе, Ромашов, не раздеваясь, ложится на кровать и тупо смотрит в потолок. В душе его была пустота, там «лежало что-то большое, темное и равнодушное». Подпоручик спрашивает у своего денщика Гайнана, не приглашали ли его на вечер к поручику Николаеву. Получив отрицательный ответ, Ромашов в который раз решает прекратить свои посещения дома Николаевых. Но несмотря на это, каждый вечер он засиживался допоздна в доме Николаевых, так как был безнадежно влюблен в жену поручика, Александру Петровну. Ромашов вспоминает, какие планы он строил на свою жизнь еще год назад — изучение классической литературы, французского и немецкого языков, занятия музыкой, психологией и физиологией, для чего обзавелся учебниками и журналами. Но книги пылятся на этажерке, журналы до сих пор не разрезаны, а сам подпоручик Ромашов пьет много водки в офицерском собрании, имеет «длинную, грязную и скучную связь с полковой дамой Раисой Петерсон, с которой вместе обманывает ее чахоточного и ревнивого мужа», играет в штос и «все чаще тяготится и службой, и товарищами, и собственной жизнью».
Гайнан приносит подпоручику письмо от Петерсон. Письмо содержит массу грамматических ошибок, имеет пошло-игривый тон, надушено приторными духами. Все это вызывает отвращение Ромашова, со злобным наслаждением он разрывает письмо и понимает, что вопреки законам здравого смысла все-таки пойдет вечером к Николаевым.
Ромашов долго стоит перед домом Николаевых, с любовью глядя через окно на Шурочку, сидящую за рукоделием. Войдя, он понимает, что ему здесь не особо рады. Ромашов старается вести себя непринужденно, но выглядит это страшно неестественно. Николаев под наблюдением жены готовится к экзамену в академию. Этого больше хочет Шурочка, а не он. Шурочка говорит Ромашову, что не может больше находиться в этой дыре, она не хочет опуститься до уровня полковой дамы, стать сплетницей, переживать из-за грошей. Шурочке нужны «большое, настоящее общество, свет, музыка, поклонение, умные собеседники», единственный путь к этому — сделать карьеру мужа.
Заходит речь об офицерских поединках. Шурочка приветствует дуэли, но они не должны превращаться в буффонаду. «Для чего офицеры? Для войны. Что для войны раньше всего требуется? Смелость, гордость, умение не сморгнуть перед смертью. Где эти качества всего ярче проявляются в мирное время? В дуэлях. Вот и все... Офицер — это образец корректности. И потом, что за нежности: боязнь выстрела! Ваша профессия — рисковать жизнью».
После ужина Николаев без лишних церемоний объявляет, что идет спать, и Ромашов понимает, что его выставляют из дома. Выйдя на крыльцо, Ромашов слышит, как денщик Николаевых сердито и раздраженно разговаривает с товарищем о частых визитах подпоручика. Ромашову становится очень стыдно, он понимает, что донельзя надоел Николаевым. Шурочка неодобрительно отзывалась о товарище Ромашова, Назанском, и подпоручик назло Александре Петровне идет к нему.
Назанский снимал комнату у поручика Зегржта. Зегржт был вдов, имел четверых детей и мизерное жалованье. Он крутился как мог: сдавал комнаты, разводил птиц, сам шил детям одежду, — но, несмотря на все ухищрения, терпел острую нужду.
Назанский был в запое. Он рассказывает Ромашову, что, будучи пьяным, чувствует себя свободным и счастливым. В обыкновенное время его ум и воля подавлены, он пошл и скучен самому себе. Назанский служит, хотя и ненавидит военную службу; просто все вокруг твердят, что самое главное в жизни — это служить и быть сытым и хорошо одетым. И только во время опьянения Назанский освобождается ото всех оков и размышляет обо всем на свете: о лицах, о встречах, о характерах, о книгах, о женщинах. Любовь, по мнению Назанского, имеет свои вершины, доступные лишь единицам из миллионов. В молодости Назанский даже мечтал влюбиться в недосягаемую женщину и всю жизнь посвятить «нераздельной, безнадежной любви». Он рассказывает Ромашову о своей любви к «чудной, необыкновенной женщине», которую любит до Сих пор. Но между ними не было романа: Назанский не мог отказаться от спиртного, как того требовала его возлюбленная. Назанский показывает Ромашову ее единственное письмо к нему, и тот узнает почерк Александры Петровны. Теперь ему становится понятно, почему Шурочка нелестно отзывается о Назанском. Ромашов шел домой, в душе у него была «ревнивая грусть по его прежним, детским, таким ярким и невозвратимым веснам, была тихая, беззлобная зависть к своему чистому, нежному прошлому».
Дома Ромашов, застает вторую записку от Раисы Александровны Петерсон: нелепым и выспренным слогом она писала о коварном обмане, о всех «ужасах мести, на которое способно разбитое женское Сердце». На Ромашова повеяло «глупостью, пошлостью, провинциальным болотом» от этого письма. «И сам себе он показался с ног до головы запачканным тяжелой, несмываемой грязью, которую на него наложила эта связь с нелюбимой женщиной».
Все офицеры несли службу как опротивевшую барщину; никто не относился серьезно к своим обязанностям, все пьянствовали, многие жили только винтом.
Ромашов находится под домашним арестом, но ему страстно хочется покинуть комнату. Хотя дверь открыта, и Ромашов хочет выйти, он не смеет сделать этого. Он вспоминает, как в детстве мать в качестве наказания привязывала его тоненькой ниткой за ногу к кровати, и маленький Ромашов покорно сидел целыми часами: нитка оказывала на него гипнотизирующее действие. И теперь Ромашов сидит, как мальчик, привязанный за ногу. Ромашов приходит к выводу, что самое ценное - внутреннее «Я» человека; все понятия о долге, чести, любви второстепенны: умрет человек, и не будет больше ни родины, ни врагов, ни чести. Возможно, и война, армия — мировое ослепление, и они зиждятся лишь на то, что человечество не смеет сказать им «нет!» Ромашов понимает, что жизнь—короткая вспышка в темноте веков, а он проводит ее бездарно. «Что же я делал в этот коротенький миг? Я держал руки по швам и каблуки вместе, тянул носок вниз при маршировке... Зачем? Это призраки, которые умрут с моим Я, заставили меня делать сотни ненужных мне и неприятных вещей. Почему же мое Я подчинялось призракам?» У Ромашова совершенно нет денег, и Гайнан покупает ему папиросы на свое мизерное жалование.
«О, милый! — подумал растроганный Ромашов. — Я на него сержусь, кричу, а он вот купил мне папирос на свои жалкие, последние солдатские копейки».
Ромашов совершенно ничего не знает о своих солдатах, об их жизни, проблемах, они для него — серая, обезличенная масса, хотя у каждого из них есть свое Я. Сознание этого приводит подпоручика в ужас, он не знает, что делать. Уйти со службы? Но ведь он совершенно не приспособлен к жизни, офицерство — его единственное прикрытие.
К окну арестованного подходит Шурочка, Ромашов в счастливом упоении целует ее руку. Шурочка просит подпоручика почаще бывать в их доме, ведь он ее единственный друг. Но в завершение она говорит: «Только не смейте делать на меня таких бараньих глаз. Пожалуйста, Ромочка, не воображайте о себе. Вы и не мужчина вовсе».
Днем за Ромашовым заезжает адъютант Шульговича и отвозит его к полковнику. Тот грубо его отчитывает, укоряет в пьянстве; Ромашов, до этого рассуждавший о своем «Я», понимает, что не сможет дать отпор полковнику, бросить ему вызов, а так и будет стоять перед ним навытяжку.
Между прочим, Шульгович припоминает случай, когда Ромашов ездил в отпуск домой «якобы» по болезни своей матери. От ненависти подпоручик теряет контроль над собой, он готов ударить начальника. Шульгович, испугавшись, резко меняет свое поведение, тон его речей становится ласковым; он приглашает Ромашова на обед в свой дом. Во время обеда подпоручик чувствует себя неловко, но не может позволить себе просто встать и уйти.
По дороге домой Ромашов ощущает свое одиночество, он словно потерялся «в каком-то чужом, темном и враждебном мире». Вечером Ромашов не идет в собрание, а достает тетрадь и до глубокой ночи пишет свою третью повесть под названием «Последний роковой дебют».
Ромашов приходит на вечер в офицерском собрании. Несколько холостых офицеров играют в бильярд, начинают съезжаться дамы. Раньше Ромашову эти нарядные женщины казались прелестными, таинственными и влюбленными, теперь же это очарование прошло. Подпоручик знал «закулисные истории каждого бала, каждого платья, чуть ли не каждой кокетливой фразы; он знал, что за ними скрывались жалкая бедность, ухищрения, взаимная ненависть, скучные, пошлые связи...»
Ромашов увидел за стеклом «худое и губастое» лицо Раисы Александровны Петерсон и поспешил от нее спрятаться.
Среди офицеров заходит спор о поединках. Капитан Осадчий, от которого исходили обаяние и власть, считает, что дуэль непременно должна быть с тяжелым исходом, иначе это абсурд, дурацкая шалость, комедия. Поручик Арчаков- ский считает, что поединок — чепуха, он никогда не может привести ни к чему хорошему, а только добавит проблем. Подпоручик Михин смущенно говорит, что решать нужно в каждом отдельном случае, иногда дуэль бывает полезна, но чаще высшая честь заключается в прощении. Пьяный подполковник Лех пытается рассказать одну из своих бесчисленных историй, но все от него отворачиваются, и только Ромашов жалеет старика и выслушивает его.
Начинается бал. После танца Петерсон нарочно садится неподалеку от Ромашова и начинает кокетничать со своим партнером. Ромашову противна эта женщина, и он решает объясниться с ней во время кадрили. Петерсон устраивает грубую сцену с безобразной бранью по адресу Шурочки, обвиняет Ромашова в том, что ради него обманывала своего мужа, «святого человека», забыла о чести. Подпоручик, услышав это, не мог не улыбнуться. Петерсон отдавалась всем молодым офицерам, приехавшим на службу, своего же «святого» мужа за глаза она называла «мой дурак», «этот презренный человек».
Окончательная развязка с Петерсон не принесла Ромашову ожидаемого облегчения, он понял, что опускается все ниже и ниже. «Что за жизнь! Что-то тесное, серое и грязное... хоть бы одно живое слово, хоть бы один момент чистой радости».
В столовой Ромашов напился вместе с Веткиным, стал изливать свою душу, говорил, что их жизнь не имеет смысла. Но Веткин не понимал переживаний подпоручика, и тому стало очень горько.
Ромашов проспал утренние занятия и подходил к плацу с неприятным чувством стыда и тревоги. Он знал, что капитан Слива не упустит возможности поиздеваться над ним. Этот человек «представлял собой грубый осколок прежней, отошедшей в область предания, жестокой дисциплины, с повальным драньем, мелочной формалистикой и кулачной расправой». Все, что выходило за пределы строя, устава, для него не существовало; всю жизнь он влачил суровую служебную лямку, не прочел ни одной книги.
Против обыкновения, Слива не обратил на Ромашова внимания. Солдаты повзводно делали утреннюю гимнастику. Солдат Хлебников, служивший в роте всеобщим посмешищем, висел на руках, точно удавленник, и ни разу не мог подтянуться. Унтер-офицер Шаповаленко готов избить солдата, но Ромашов, вспыхнув от стыда и гнева, одергивает его.
Слива в присутствии нескольких молодых офицеров хвалит прежние порядки, когда солдат расценивали, как «скотов», и лупили их, как Сидоровых коз. Ромашов возражает Сливе, говорит, что стыдно бить человека, который даже не имеет права защититься; в завершение подпоручик заявляет капитану, что подаст о нем рапорт, если он не прекратит избиение солдат.
В ротной школе солдаты занимались «словесностью»: их спрашивали, что такое внешние, внутренние враги, для чего нужно ружье... Солдаты отвечают на вопросы механически, не могут заучить самых простых вещей, так как не могут уловить связи между этой «наукой» и действительной жизнью. Потом начались стрельбы, построения; Ромашов исполнял все, как автомат, и думал, что необходимо что-то делать, ведь жить так дальше невозможно.














Вечером Ромашов напился с Веткиным, плакал у него на плече громкими истерическими слезами, жалуясь на пустоту и тоску жизни. 23 апреля Ромашов получает приглашение от Шурочки на ее именины: в 5 часов будет пикник. У Ромашова совершенно нет денег; как минимум ему нужно 10 рублей (на подарок, извозчика, чаевые).
Ромашов решает занять денег у подполковника Рафальского, которого все шутя звали полковником Бремом. Брем ни у кого не бывал, к службе относился небрежно и всю свою заботу и любовь отдавал зверям, которых у него был целый большой зверинец. Брем с упоением рассказывал Ромашову о своих питомцах, об их нравах, сказал, что пишет даже статью о свиньях. Подполковник с радостью дал гостю денег.
Вечером Ромашов приехал к дому Николаевых, где собрались и другие приглашенные. Подпоручик восхищен
Шурочкой, но вместе с тем чувствует, что Николаев относится к нему недоброжелательно. Затем все отправляются на природу. Пикник вышел не столько веселым, сколько крикливым и беспорядочно суматошливым. Ромашов не замечал происходящего; он сидел рядом с Шурочкой и был упоен ею. «Он испытывал странное состояние, похожее на сон, на сладкое опьянение каким-то чудесным, не существующим на земле напитком». Свое состояние Ромашов называл «голубой радостью». Подпоручик, сам не зная зачем, пошел в глубь рощи, но сердце его сладко ныло от неясного блаженного предчувствия. Шурочка пришла к Ромашову, и он без слов обнял ее. Они сели рядом, Ромашов был опьянен этой близостью, он словно находился в чудесной лесной сказке.
Подпоручик признался Шурочке в любви, а она сказала, что влюблена в него только на сегодня, продолжения же быть не может. Ромашов мил Шурочке, но он слишком слаб, жалок, ничего в жизни не сможет добиться. Шурочка целует Ромашова на прощание и просит больше никогда не бывать в их доме. Ее мужа осаждают анонимными письмами, а он очень ревнив.
Вскоре пикник закончился. «Запас веселости давно истощился, и все разъезжались усталые, недовольные, не скрывая зевоты». Ромашов всю дорогу молчал и думал про самого себя: «Его красивое лицо было подернуто облаком скорби».
Весь полк усиленно готовился к майскому смотру, люди не знают «ни пощады, ни устали». У всех нервы напряглись до последней степени, солдаты осунулись и глядели идиотами; наступил «какой-то общий чудовищный, зловещий кошмар», и все это усугублялось страшной жарой. «Унтер-офицеры жестоко били своих подчиненных за ничтожную ошибку в словесности, за потерянную ногу при маршировке, — били в кровь, выбивали зубы, разбивали ударами по уху барабанные перепонки». И только пятой роте жилось легко и свободно. Солдаты не выбивались из сил, всегда были сытые, бойкие, смело глядели в глаза любому начальству. Командовал пятой ротой капитан Стельковский, он не позволял себе рукоприкладства, редко повышал голос, солдаты его очень любили. Стельковский в качестве прислуги заманивал к себе несовершеннолетних девушек из простонародья и через месяц, наградив деньгами, отпускал домой.
Наступает 15 мая, день смотра. Во всех ротах людей подняли в четыре часа, не дав им выспаться перед смотром, и только пятая рота вышла из лагеря в десять. В половине одиннадцатого приехал полковой командир Шульгович, чуть позже подъехал генерал. Первым показывал свою роту капитан Осадчий: «у него в роте путем долгого, упорного труда был выработан при маршировке особый, чрезвычайно редкий и твердый шаг, причем солдаты очень высоко поднимали ногу вверх и с силою бросали ее на землю». Но не успела первая рота сделать и пятидесяти шагов, как генерал «разгромил Осадчего: Это что такое? Похоронная процессия? Теперь, капитан, не николаевские времена, когда служили по 25 лет. Сколько драгоценных дней у вас ушло на этот кордебалет!»
С этого начался провал полка. «Утомление и запуганность солдат, бессмысленная жестокость унтер-офицеров, бездушное, рутинное и халатное отношение офицеров к службе — все это ясно, но позорно обнаружилось на смотру». Во второй роте солдаты не знали «Отче наш», в третьей сами офицеры путались при рассыпном строе, в четвертой с каким-то солдатом во время ружейных приемов сделалось дурно. Во всех ситуациях только пятая рота оставалась на высоте. «Молодцеватые, свежие люди проделывали ротное ученье таким легким, бодрым шагом, с такой ловкостью и свободой, что казалось, смотр был для них не страшным экзаменом, а какой-то веселой забавой».
Весь полк пополуротно свели в тесную, сомкнутую колонну, и начался церемониальный марш. Ромашова опьянила красота момента, «во всем теле у него было такое ощущение легкости и свободы, точно он получил неожиданную способность летать». Ромашову казалось, что все смотрят только на него, восхищаются его грациозной походкой. Ромашов слышит крики сзади, оборачивается и бледнеет. Упоенный своими мечтами, подпоручик потерял равнение и расстроил общее движение своей полуроты: теперь она представляла собой «безобразную, стеснившуюся, как овечье стадо, толпу». Рядовой Хлебников упал на ходу и теперь ковылял один, шагах в двадцати за строем, как раз на глазах генерала.
К Ромашову подлетает полковой адъютант с перекошенным от злости лицом и от лица командира полка объявляет ему строжайший выговор, вызов в штаб дивизии, гауптвахту на семь дней. Ромашов раздавлен мыслью о том, что он опозорил весь полк, теперь все пропало, и осталось только одно — застрелиться.
После смотра генерал сказал, что полк никуда не годен, и виноваты в этом не солдаты, а их начальники. Генерал со слезами на глазах поблагодарил капитана Стельковского, поклонился ему. Офицеры толпой возвращались в город, Ромашов же пошел дальней дорогой. Он чувствовал себя «жалким отщепенцем, выброшенным из полковой семьи, противным, порочным и уродливым мальчишкой». Ромашов застает фельдфебеля за зверским избиением Хлебникова, но у него не было сил заступиться за солдата. Подпоручик встречает Николаева, и тот со злобой говорит ему об анонимных письмах, о репутации Александры Петровны. Ромашов обещает разобраться с автором писем и никогда больше не бывать в доме Николаевых.
Придя домой, Ромашов лег на постель, вцепившись зубами в подушку. «У него горели глаза, что-то колючее, постороннее распирало и в то же время сжимало горло, и хотелось плакать... Но слезы не приходили». Потом подпоручик отключился от всего: он пробыл в состоянии умственного оцепенения более пяти часов.
Ромашов отправляется в офицерское собрание, но слышит из открытого окна, как офицеры обсуждают его провал, а капитан Слива заявляет, что из Ромашова никогда не получится офицера — «так, междометие какое-то».
Подпоручик выбегает на улицу и весь вечер кружит по городу, сам не осознавая, куда идет. С приятно-самолюбивым чувством он думает о самоубийстве, представляет, как все будут восхищаться им, просить прощения, но будет уже слишком поздно.
Ромашов ложится недалеко от железнодорожных путей и обращается к Богу: «Зачем ты отвернулся от меня? Я — маленький, я — слабый, я — песчинка, что я сделал тебе дурного?» Но потом он пугается своих слов и шепчет поспешно: «Нет, нет, добрый, милый, прости меня, прости меня! Делай со мной все, что тебе угодно. Я всему повинуюсь с благодарностью ».
Ромашов увидел, как какой-то человек пересекает рельсы; это был Хлебников. У солдата было «мертвое, истерзанное лицо, с разбитыми, опухшими, окровавленными губами, с заплывшим от синяка глазом». Ромашов понял, что солдат несчастен так же, как и он, ведь Хлебников тоже сегодня принес неудачу всему полку.
Ромашову стало ясно, что солдат решил сбежать из полка; он стал утешать солдата, нежно и крепко обнял его. «И солдат, цепко обвив руками ноги офицера, прижавшись к ним лицом, затрясся всем телом, задыхаясь и корчась от подавляемых рыданий: Не могу я, барин, больше... Ох, господи... Бьют, смеются... взводный денег просит... Где взять? Живот у меня надорванный... еще мальчонком надорвал... Килау меня, барии...»
«Бесконечная скорбь, ужас, непонимание и глубокая, виноватая жалость переполнили сердце офицера», чуть слышно он прошептал: «Брат мой!» Ромашов сам отвел солдата в роту, приказал дежурному сменить ему белье.
Подпоручика угнетало чувство нелепости, сумбурности, непонятности жизни. Подняв глаза вверх, к небу, он закричал неожиданно для самого себя: «Ты! Старый обманщик! Если ты что-нибудь можешь и смеешь, то... ну вот: сделай так, чтобы я сейчас сломал себе ногу». Ромашов стремглав бросился с откоса, не разбирая дороги. Ногу он не сломал. «В душе у него вдруг вспыхнула гордая, дерзкая и злая отвага».
С этой ночи в Ромашове произошел глубокий душевный надлом: он стал уединяться от общества офицеров, перестал пить, сделался старше и серьезнее, хотя ему было всего 22 года. Солдат Хлебников стал очень часто заходить к нему; первое время он напоминал собою опаршивевшую, многобитую собаку, но внимание и доброта офицера понемногу согрели и оттаяли его сердце. Ромашов узнал, что дома у Хлебникова остались мать с пьяницей — отцом, с полуидиотом — сыном и с четырьмя малолетними девочками; землю у них отобрал мир; младшие дети ходят побираться. Денег из дома солдат не получает, а без них жить в полку невозможно. Хлебникова бьют каждый день, издеваются над ним, назначают не в очередь на самые тяжелые и неприятные работы.
С тоской и ужасом Ромашов начинал понимать, что «судьба ежедневно сталкивает его с сотнями этих серых Хлебниковых..., что это на самом деле живые люди, а не механические величины, называемые ротой, батальоном, полком...» Ромашов кое-что сделал для Хлебникова, чтобы доставить ему маленький заработок.
Подпоручик много времени проводит размышляя о жизни: «раньше он не смел и подозревать, какие радости, какая мощь и какой глубокий интерес скрываются в такой простой, обыкновенной вещи, как человеческая мысль». Ромашов твердо решил, что, как только минут три обязательных года службы, уйдет из армии. Раньше мир для подпоручика разделялся на две неравные части: одна — меньшая — офицерство, которое окружают честь, сила, власть; другая — огромная и безличная — штатские, их презирали. Теперь же Ромашов понял, что военная служба создана всечеловеческим недоразумением. «Каким образом может существовать сословие, которое в мирное время, не принося ни одной крошечки пользы, поедает чужой хлеб, одевается в чужие одежды, живет в чужих делах, а в военное время — идет бессмысленно убивать и калечить таких же людей, как они сами?»
Ромашов пришел к мысли, что существуют только «три гордых призвания человека»: наука, искусство и свободный физический труд; возобновились мечты подпоручика о литературной работе.
Каждую ночь Ромашов проходил мимо окон Шурочки и шептал про себя: «Спи, моя прекрасная, спи, любовь моя. Я — возле, я стерегу тебя!» Однажды, зная, что Николаева нет дома, он нарвал целую охапку «белых, нежных, мокрых» нарциссов и бросил их в окно любимой. На следующий день он получил короткую сердитую записку от Шурочки с просьбой больше не делать этого.
В конце мая в роте капитана Осадчего повесился молодой солдат. Через несколько после этого самоубийства Осад- чий страшно запил, поносил скверными словами имя самоубийцы. Вслед за капитаном стал пить весь полк. В один из вечеров Ромашов оказывается в пьяной компании офицеров, они сначала пьют в собрании, а потом едут в публичный дом. Там офицеры ведут себя совершенно дико: прапорщик Лбов гонялся по комнате за музыкантом и бил его бубном по голове, другой офицер со всей силы разбил скрипку об землю. Бек-Агамалов словно сошел с ума: в порыве бешенства он рубил все, что попадалось ему под руку. Бек-Агамалов уже занес шашку над головой одной из женщин, но Ромашов схватил его за кисть руки. Подпоручику было жутко стоять на волоске от смерти, но он уже чувствовал, что выходит победителем из этой сцены: последние искры безумия угасли в глазах Бек-Агаманова. Когда офицеры ехали домой, Бек-Ага- малов ощупью нашел руку Ромашова и крепко сжал ее.
Офицеры приехали в собрание и продолжали там пьянствовать и безобразничать. Осадчий стал служить панихиду по убившему себя солдату, вставляя ужасные, циничные ругательства. Ромашов вскочил в бешенстве и стал требовать прекращения этого кошмара. Но людьми словно овладел злой демон и заставлял их говорить скверные слова и делать безобразные движения. Среди этого чада Ромашов увидел обезображенное злобой лицо Николаева. Тот кричал, что Ромашов и «разные Назанские» позорят полк, обозвал подпоручика сволочью, замахнулся на него кулаком. Ромашов выплеснул пиво в лицо обидчика, и начинается драка. Дерущихся растаскивают, Ромашов вызывает Николаева на дуэль. Ромашова вызывают на суд общества офицеров; до этого Николаев просит его не упоминать имени Александры Петровны и не говорить об анонимных письмах. Суд длился несколько дней, и всем было понятно, что дело ведется халатно, неумело и донельзя небрежно, допускается множество ошибок и бестактностей. Самым большим промахом было то, что члены суда разболтали о происходящем всему городу, и за одни сутки Ромашов «сделался сказкой города и героем дня». В конце концов суд решил, что поединок между Ромашовым и Николаевым является единственным средством удовлетворения «оскорбленной чести и офицерского достоинства».
Ромашов чувствовал себя одиноким, отрезанным от всего мира. Ему необходимо было видеть «близкого, участливого друга и в то же время тонкого, понимающего, нежного сердцем человека». И Ромашов пошел к Назанскому.
Ромашов говорит другу, что завтра стреляется. Он уверен в том, что пересилит свой страх, не убежит, не попросит прощения. Назанский же переубеждает товарища. Обида — ерунда, жизнь же прекрасна и обольстительна: «Сколько радости дает нам одно только зрение! А есть еще музыка, запах цветов, сладкая женская любовь! И есть безмерное наслаждение — золотое солнце, человеческая мысль!» Дуэль всегда убийство, а что может быть ужаснее того, чтобы отнять у человека великую радость жизни?! Назанский советует Ромашову смело уходить со службы и даже не переживать по этому поводу. Ведь никто из офицеров не верит в то, что служит хорошему, полезному делу; все талантливые люди в армии спиваются; почти все больны сифилисом; всякий старается выдумать себе какой-нибудь побочный интерес, который его поглощает без остатка: карты, хвастливый спорт в обладании женщинами, коллекционерство, вышивание крестиком, забота о животных. Все военные в конце концов делаются «низменными, трусливыми, злыми, глупыми зверюшками», ведь в службе они не видят разумной цели.
Служба — рабство духа; Назанский уверен, что настанет время, и с ним будет покончено: «Если рабство длилось века, то распадание его будет ужасно. Чем громаднее было насилие, тем кровавее будет расправа... Во веки веков нам не простят индюшачьего презрения к свободе человеческого духа». Когда-нибудь у всех людей созреет вера в свое «Я», каждый поймет, что он — бог всего живущего, и тогда никто не посмеет оскорбить, обмануть другого человека, так как в нем он почувствует равного себе «светлого бога».
Ромашов, после разговора с товарищем, твердо решает отказаться от дуэли и уйти в запас. Назанский говорит ему на прощание: «Идите, идите... В вас что-то есть, какой-то внутренний свет... я не знаю, как это назвать. Но в нашей берлоге его погасят. Просто плюнут на него и потушат. Главное — не бойтесь вы, не бойтесь жизни: она веселая, занятная, чудная штука — эта жизнь».
У себя в комнате Ромашов застает Шурочку. Она говорит молодому человеку, что не любит мужа, но связывает свое будущее с его карьерой. На третий раз он непременно должен поступить в академию, ведь она вложила в его подготовку очень много сил. Шурочка хочет вырваться из нищенского офицерского общества в настоящий свет. Ромашов говорит о своей готовности отказаться от дуэли, но Шурочку не устраивает этот выход: честь мужа останется запятнанной, и его не допустят к экзаменам. Она уговаривает Ромашова стреляться с Николаевым, но уверяет, что никто не будет ранен — это она берет на себя. Прощаясь навсегда, Шурочка и Ромашов решают в этот вечер полностью принадлежать друг другу.
Заканчивается повесть протоколом дуэли. Первым выстрелил Николаев и ранил Ромашова в живот; ответного выстрела не последовало. Ромашов вскоре скончался от внутреннего кровоизлияния.



Поиск
В нашей базе 2000 кратких изложений

Сохранить себе