Краткое содержание > Некрасов > КОМУ НА РУСИ ЖИТЬ ХОРОШО
КОМУ НА РУСИ ЖИТЬ ХОРОШО - краткое содержание


КОМУ НА РУСИ ЖИТЬ ХОРОШО - ДРУГОЙ ПЕРЕСКАЗ
КОМУ НА РУСИ ЖИТЬ ХОРОШО - НОВЫЙ ПЕРЕСКАЗ
КОМУ НА РУСИ ЖИТЬ ХОРОШО - ДРУГОЕ КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ
Краткое изложение и пересказ произведения по главам КОМУ НА РУСИ ЖИТЬ ХОРОШО



Пролог В каком году — рассчитывай, В какой земле — угадывай, На столбовой дороженьке Сошлись семь мужиков: Семь временнообязанных, Подтянутой губернии, Уезда Терпигорева, Пустопорожней волости, Из смежных деревень — Заплатова, Дырявина, Разутова, Знобишина, Горелова, Неелова, Неурожайка тож. Сошлися — и заспорили: Кому живется весело, Вольготно на Руси? Роман сказал: помещику, Демьян сказал: чиновнику, Лука сказал: попу. Купчине толстопузому! — Сказали братья Губины, Иван и Митридор. Старик Пахом потужился И молвил, в землю глядючи: Вельможному боярину, Министру государеву. А Пров сказал: царю... Спор разгорается, каждый стоит на своем, не заметили, как и вечер наступил, звезды на небе зажглись, а мужики уже верст тридцать отмахали. Решили до солнца отдохнуть. Разложили костер «под лесом при дороженьке», двое сбегали за водкой, уселись, и спор разгорелся с новой силой. Шумят мужики, дело даже до драки доходит А тем часом птенчик маленький к костру подобрался — из гнезда у пеночки выпал. Пахом его поймал. Мужики им любуются, просят дать им крылышки, они тогда все царство облетят и дознаются, «кому живется весело, вольготно на Руси». Тут подлетает пеночка, села у костра и человеческим голосом просит отпустить птенчика, а взамен она научит мужиков, где найти скатерть самобранную. Скажешь ей: «Эй, скатерть самобранная, попотчуй мужиков», — и даст она и хлебушка, и водки, и огурчиков, а вечером чайку. А еще заворожит она на мужиках «одежу старую», чтоб носилась и не снашивалась. Отпустил Пахом птенчика, и мужики отправляются, куда пеночка указала. Находят скатерть самобранную и решают... В домишки не ворочаться, Не видеться ни с женами, Ни с малыми ребятами, Ни с стариками старыми... Покуда не доведают Как ни на есть — доподлинно, Кому живется счастливо, Вольготно на Руси. Часть первая Глава 1. Поп. Утром мужики отправляются в путь. Поначалу им встречаются «люди малые»- крестьяне-лапотники, мастеровые, нищие, солдаты, ямщики. У них они не спрашивают, как им живется: «Солдаты шилом бреются, / Солдаты дымом греются, / Какое счастье тут?» Наконец ближе к вечеру встречается странникам поп. Поначалу он их принял за разбойников, но они его успокоили, задают свой вопрос Поп задумался, потом и говорит: «В чем счастие, по- вашему? / Покой, богатство, честь». Есть ли у попа покой? Нет. «В жнитво и сенокос, / В глухую ночь осеннюю, / Зимой, в морозы лютые /И в половодье вешнее / Иди — куда зовут!» Есть ли попу почет? Тоже нет. Кого в народе называют породой жеребячьею? О ком слагают «сказки балагурные» и «песни непристойные»? О том мужики сами хорошо знают. А уж о богатстве и говорить нечего. Раньше по Руси было много дворянских усадеб. «Что свадеб там игралося, / Что деток нарождалося / На даровых хлебах!» И от этого был попу доход. А нынче «Рассеялись помещики / По дальней чужеземщине / И по Руси родной... / Перевелись помещики.. / Никто теперь подрясника / Попу не подарит!» А жить с одних крестьян — какой доход? Они сами нуждаются. Деревни наши бедные, А в них крестьяне хворые Да женщины печальницы, Рабыни, богомолицы И труженицы вечные, Господь,прибавь им сил! С таких трудов копейками Живиться тяжело! Закончив свою речь, поп уезжает, а мужики набрасываются с упреками и бранью на Луку, который утверждал, что всего лучше на Руси живется попу. Глава II. Сельская ярмонка. Идут странники дальше; через одну деревню, через другую — день праздничный, а везде пусто. Увидели мужика, который купал в пруду коня, спрашивают, куда подевался народ. Тот отвечает, что все ушли в село Кузьминское, что версты три отсюда, там нынче ярмарка. Странники направляются туда. Приходят на площадь — там «Товару много всякого / И видимо-невидимо / Народу». И все поют, гуляют, шумят, торгуются. Один старичок ходит по рядам, торгует для внучки «башмачки козловые»; просят два двугривенных, а он все пропил «до грошика». Как теперь покажет «глаза бесстыжие» домашним? Народ слушает, смеется, жалеет старика, но вынуть два двугривенных никто не решается — сам ни с чем останешься. Хорошо, случился тут один человек, Павлуша Веретенников, которого все звали барином, за то что он «Носил рубаху красную, / Поддевочку суконную, / Смазные сапоги», купил он старику для внучки ботиночки. На радостях тот даже спасибо сказать забыл, зато народ так уж был разутешен, будто каждого рублем одарили. Есть на ярмарке и книжная лавочка, там всякое второсортное чтиво да портреты генералов, увешанных орденами. «Эх! — восклицает автор, — Придет ли времечко.../ Когда мужик не Блюхера / И не милорда глупого — / Белинского и Гоголя / С базара понесет?» Прослышав, что есть на ярмарке балаган, идут странники «Послушать, поглазеть / Комедию с Петрушкою, / С козою с барабанщицей». Комедия хоть и не мудрая, однако и не глупая, «Хожалому, квартальному / Не в бровь, а прямо в глаз». В шалаше полнехонько народу; иные любители, как кончится комедия, идут за ширмы, братаются с актерами да музыкантами. Те говорят, что раньше играли на помещика, а теперь люди вольные/ «Кто поднесет, попотчует, / Тот нам и господин». И люди щедро одаривают их деньгами и чарку подносят. Шумит, поет, ругается ярмарка. Гуляет народ. Глава III. Пьяная ночь. После ярмарки возвращается народ. По всей по той дороженьке И по окольным тропочкам, Докуда глаз хватал, Ползли, лежали, ехали, Барахталися пьяные, И стоном стон стоял! Странники идут, поглядывают по сторонам, слушают. Посреди дороги какой-то парень выкопал яму и закапывает в ней новую поддевку, уверяя, что это он хоронит свою матушку. Два крестьянина садятся на землю и, упираясь ногами, тянутся на скалке, а не добившись толку, тянут друг друга за бороды. В канаве две бабы спорят, у кого в доме хуже; каждая считает, что именно у нее. И так по всей дороге. У дорожного столбика странники встречают Веретенникова, того самого, что подарил старику башмачки козловые для внучки. Он беседует с крестьянами, записывает песни, пословицы, потом говорит- «Умны крестьяне русские, Одно нехорошо, Что пьют до одурерия, Во рвы, в канавы валятся — Обидно поглядеть!» Но один из мужиков ему возражает: «Пьем много мы по времени, А больше мы работаем. А чуть работа кончена, Гляди, стоят три дольщика: Бог, царь и господин! Нет меры хмелю русскому, А горе наше меряли? Работе мера есть? Вино валит крестьянина, А горе не валит его? Работа не валит? Жалеть — жалей умеючи, На мерочку господскую Крестьянина не мерь! Не белоручки нежные, А люди мы великие В работе и в гульбе!..» Веретенников интересуется, как звать мужика, тот отвечает: «Пиши: «В деревне Босове Яким Нагой, живет, Он до смерти работает, До полусмерти пьет!..» Крестьяне рассказывают Веретенникову, «каков мужик Яким». Он когда-то жил в Питере, да угодил в тюрьму: вздумал тягаться с купцом; «Как липочка ободранный, / Вернулся он на родину / И за соху взялся». Был случай с ним — накупил он сыну картиночек, развешал по стенкам, а тут деревня загорелась. У Якима было накоплено денег «целковых тридцать пять».Так он, вместо того чтобы деньги спасать, стал картинки со стен срывать. Целковики слились в комок, и за него ему давали всего одиннадцать рублей. А картинки свои Яким небось и в новой избе развесил. «Повесил, — подтверждает Яким. — Есть и новые». Тут все мужики с Якимом согласились насчет того, почему пьют: «Слово верное: Нам подобает пить! Пьем — значит силу чувствуем! Придет печаль великая, Как перестанем пить!.. Работа не свалила бы, Беда не одолела бы. Нас хмель не одолит! Вдруг раздается удалая песня. Идут десятка три молодцев, поют хором «про Волгу-матушку, / Про удаль молодецкую, / Про девичью красу». Под эту песню расплакалась одна молодушка, расплакалась да и прыгнула с возу. А ревнивый муж ухватил ее за косу, «как редьку за вихор». Взгрустнулось странникам, на нее глядя, вспомнили они про своих женушек, и захотелось им побыстрей отыскать счастливого, чтобы скорей попасть домой. Глава IV. Счастливые. Развернули странники свою скатерть самобранную, попросили у нее ведро водки, ходят в праздничной толпе и бросают клич: коли найдется счастливый человек — угостят его даром. Первым пришел к ним дьячок уволенный, «тощой, как спичка серная», и говорит, что счастье «Не в соболях, не в золоте. / Не в дорогих камениях», а в «благодушестве». Как обогреет его солнышко да пропустит он «косушечку» — тем и счастлив. Странникам этакое счастье не нравится, прогнали они дьячка, не дали ему водки. Приходит к странникам старушка и заявляет, что счастлива, потому что у нее по осени «родилось реп до тысячи» на небольшой грядке. Посмеялись странники над бабкой, но водки не дали. За ней приходит солдат с медалями и заявляет, что счастлив, поскольку был в двадцати сражениях, а остался живой; да еще за всякие провинности был нещадно бит и тоже выжил. Тут уж никто спорить не стал — действительно счастлив человек. Вслед за солдатом приходит каменотес; он счастлив своей силой — гору сокрушит. Спору нет, может быть счастлив человек своей силой, и каменотесу чарку поднесли. Но вышел из толпы один мужик, тощий, расслабленный, «не человек — комар», и рассказывает, что тоже когда-то силой был наделен богатырской и хвастал ею, вот Бог и наказал. Был он каменщиком. Взял однажды «ношу добрую» кирпичей, а тут подрядчик подходит — не стыдно ли, говорит, тебе, Трофим, столько нести? И начал подкладывать по кирпичику Наложил не много не мало четырнадцать пудов. Вознес этот груз Трофим на второй этаж, да с той поры чахнуть стал. Решил ехать домой, чтоб, если помирать, так на родине. Сел на поезд, а в вагоне таких «лихорадочных, горячечных работников» набралось много. В жарище, в духоте многие по пути помирали, на каждой станции мертвых выносили. А он все-таки выжил, здесь ему полегчало — тем он и счастлив. Подходит к странникам дворовый человек и кричит: «Чего вы тут расхвастались / Своим мужицким счастием?» Он счастлив тем, что был любимым рабом у князя Переметьева, сорок лет ему служил, тарелки за ним вылизывал «с французским лучшим трюфелем», напитки иностранные допивал из рюмок — и заработал благородную болезнь, подагру. По ней он дворянин. Странники его прогоняют, говоря, чго у них вино мужицкое, простое, не по его губам. Вместо него появляется «желтоволосый, сгорбленный» белорус. Он говорит, что его счастье в хлебушке. Дома, в Белорусии, он только ячменный хлеб ел, с мякиной, с кострикой, а здесь хозяин ему дает вдоволь ржаного хлеба. За ним подходит мужик со свороченной набок скулой. Он промышляет охотой на медведя. Троих его товарищей «сломали мишуки», а он живой, только вот свернула ему скулу медведица. Странники согласились, что он счастливый человек, и поднесли ему стаканчик. Прослышав о дармовой выпивке, подходят нищие и начинают хвастаться, что счастливы, потому что им все щедрое подаяние дают. Тут странники наконец смекнули, что зря водку тратили; к тому же и ведерко опустело. «Эй, счастие мужицкое! Дырявое с заплатами, Горбатое с мозолями, Проваливай домой!» Странникам советуют спросить насчет счастья Ермила Гирина. Он держал мельницу. По суду ее решили продать. Пришел Ермил на торги, всех несильных покупателей отбил, остался один, купец Ал- тынников, и пошло у них сражение — купец по копейке добавляет, а Ермил по рублю. Не устоял Алтынников. Но тут подьячие стали требовать задаток третью часть. У Ермила с собой денег не было, домой ехать далеко, а сроку ему дали всего час. Вышел он на торговую площадь, поклонился народу, рассказал суть дела и попросил выручить его, а в следующую пятницу он деньги вернет. И крестьянство раскошелилось — за час Ермил собрал даже больше, чем надо было. А в пятницу весь город съехался поглядеть, как Ермил рассчитывал народ. Упомнить всякого он, конечно, не мог, но никто лишнего с него не запросил; даже один рубль у него остался. И долго еще Ермил ходил и спрашивал, чей рубль, да не нашел и отдал его слепым нищим. Дивятся странники: «Каким же колдовством / Мужик над всей округою / Такую силу взял?» Не колдовством, отвечают им, а правдой. В молодые годы Ермил состоял писарем в конторе у управляющего имением князя Юрлова. Пять лет он служил честно, никому ни в чем не отказывал, никого не обижал. Но потом прогнали его все же, а на его место поставили такого хапугу — «ни строки без трешника, / Ни слова без семишника». Но скоро умер старый князь, приехал «князь молоденький», прогнал управляющего с помощником и всю контору прогнал, а крестьянам велел бурмистра выбрать. Все как один крикнули: «Ермилу Гирина!» Князь их выбор утвердил, несмотря на молодость Ермила. И «пошел Ермило царствовать». За семь лет «мирской копеечки / Под ноготь не зажал», не покривил душой. В рассказ вмешивается «какой-то попик седенький», говорит, что и за Ермилом был грех. Подумав, рассказчик соглашается, что был случай, когда и Ермил «свихнулся» — своего младшего брата Митрия «повыгородил» из рекрутчины, а вместо него забрили сына Ненилы Власьевны. Но после того затосковал Ермил — не ел, не пил, даже повеситься хотел. Наконец отдал себя на суд обществу, покаялся, упал на колени перед Ненилой Власьевной. Дело «обладилось» — сына Ненилы Власьевны вернули, а Митрия сдали в солдаты. На Ермила наложили штраф, тем дело и кончилось. Но Ермил еще год после этого ходил как шальной, «Как ни просила вотчина, / От должности уволился», взял в аренду мельницу и после этого еще больше стал народу люб. И рассказчик еще раз советует странникам сходить к Ермилу. Но тот самый седовласый поп возражает: сейчас Ермил сидит в остроге. Случился в вотчине помещика Обрубкова бунт, по какой причине — никому неведомо, только прислали даже войско для усмирения, и «государев посланный к народу речь держал», но все попусту. Тогда и решили позвать Ермилу Гирина — народ его послушает... Рассказ седовласого попа прерывается криками. Оказывается, секут пьяного лакея, того самого, что хвастался своей благородной болезнью, подагрой — попался на воровстве. По окончании экзекуции лакей вскакивает и с неожиданной прытью убегает, куда и девалась его особенная болезнь. Странники снова приступают к рассказчику, чтоб досказал историю Ермилы Гирина, но тот спешит домой, обещает рассказать все при следующей встрече. Под утро толпа расходится, и странники уже собираются спать, как вдруг показывается тройка, везущая коляску с кругленьким, пузатеньким барином. Странники останавливают его. Глава V. Помещик. Тройка несла соседнего помещика Гаврилу Афанасьевича Оболта-Оболдуева. Помещик был румяненький, Осанистый, присадистый, Шестидесяти лет; Усы седые длинные, Ухватки молодецкие. Испугавшись при виде семи рослых мужиков, он даже пистолет выхватил, но когда странники объясняют ему свое дело, смеется от души, потом вылезает из коляски, велит лакею дать ковер, подушку - рюмку хересу и начинает рассказывать о своей помещичьей жизни. Роду он древнего, упоминается в старинных русских грамотах два с половиной века тому назад. Его предок по отцу, татарин Оболт-Обол- дуев, «тешил государыню» волками и лисицами, а прадед по матери и того древней — без малого триста лет назад князь Щепкин с неким Васькой Гусевым, как гласит другая грамота, пытался поджечь Москву, «Казну пограбить думали, / Да их казнили смертию». Помещик с грустью вспоминает старые времена, когда жили помещики как у Христа за пазухой и не только люди, а сама природа покорствовала им. Какие праздники задавали, «не день, не два — по месяцу», были и индейки жирные, и наливки сочные, «Свои актеры, музыка, / Прислуги — целый полк». А псовая охота! Такой уж теперь нет. Но главное, власть имел помещик неограниченную. Ни в ком противоречия, Кого хочу — помилую, Кого хочу — казню. Закон — мое желание! Кулак — моя полиция! Удар искросыпительный, Удар зубодробительный, Удар скуловорррот!.. Без строгости, говорит помещик, нельзя, но он всегда карал любя, и больше лаской привлекал сердца. В Светлое Воскресенье со всей вотчиной своей христосовался, по праздникам крестьян допускал в свой дом, где поп служил всенощную, и хоть после этого сгоняли баб полы отмывать, зато была чистота духовная и сберегалось духовное родство. Мужики, хвастает помещик, его любили, помимо барщины, всего, что искони на помещика сбиралось, приносили «гостинцы добровольные». А нынче все изменилось — «Сословье благородное / Как будто все попряталось, / Повымерло». Дома помещичьи разбирают по кирпичику, сады, что столетиями выращивались, вырубают на дрова, вместо усадеб везде питейные дома насаждаются. Помещику осталась земля, но она ему теперь не мать, а мачеха. Писаки праздные кричат: «Довольно барствовать! — / Проснись, помещик заспанный! / Вставай! — учись! трудись!» Да разве он, Оболт-Оболду- ев, крестьянин-лапотник? Он «Божиею милостью / Российский дворянин», ему чувства деликатные, гордость внушена; благородные сословия у нас труду не учатся. Сорок лет живет он в деревне, но ржаного колоса от ячменного не отличит, а ему кричат: «Трудись!» А если и вправду дворяне ложно поняли свой долг и их назначение не в том, чтобы поддерживать свое дворянское достоинство «Пирами, всякой роскошью / И жить чужим трудом», так надо было раньше сказать. «... Чему учился я? Что видел я вокруг?.. Коптил я небо Божие, Носил ливрею царскую, Сорил казну народную И думал век так жить... И вдруг... Владыка праведный!» Помещик зарыдал. Крестьяне тоже, глядя на него, чуть не заплакали, подумав про себя: «Порвалась цепь великая, Порвалась — расскочилася: Одним концом по барину, Другим по мужику!..» Крестьянка (Из третьей части) Пролог. Странники решают, что хватит отыскивать счастливого среди мужчин, надо поискать среди баб. Им советуют сходить в село Клин и спросить там Матрену Тимофеевну Корчагину, по прозванию губернаторша. Странники отправляются туда. Селенье незавидное: Что ни изба — с подпоркою, Как нищий с костылем; А с крыш солома скормлена Скоту. Стоят как остовы, Убогие дома. За селением на пригорочке странники видят запущенную барскую усадьбу, идут поглядеть. В воротах им встречается лакей, говорит, что «Помещик за границею, /А управитель при смерти». В усадьбе слоняются голодные дворовые, по пруду пятеро мужиков тащат бредень, но их добыча — сущая мелочь. Крестьяне и дворовые растаскивают в усадьбе все что можно: один медную ручку отвинчивает у двери, другой несет какие-то изразцы, сбитые с камина, в саду мальчишки трясут яблоню; седенький дворовый предлагает странникам купить книгу. В саду все дорожки загажены, у каменных статуй отшиблены носы. Вдруг странники слышат песню, несущуюся откуда-то сверху: по балкону вокруг башенки расхаживает какой-то человек и громовым басом поет печальную песню с нерусскими словами. Странникам объясняют, что это «Певец Ново-Архангельской. / Его из Малороссии / Сманили господа», обещали свезти в Италию, да вот сами уехали; он и рад бы вернуться домой, да у него кроме голоса ничего нет В селение возвращаются с поля жнецы и жницы. Среди них странники встречают Матрену Тимофеевну. Матрена Тимофеевна Осанистая женщина, Широкая и плотная. Лет тридцати осьми. Красива, волос с проседью, Глаза большие, строгие, Ресницы богатейшие, Сурова и смугла. Поведали странники Матрене Тимофеевне свое дело, она задумалась и говорит, что сейчас пора рабочая, колос уже сыплется, а рук не хватает, не до разговоров. Странники обещают ей завтра всю рожь сжать до вечера, и она соглашается им «всю душу открыть» Глава I. До замужества. Матрена Тимофеевна говорит, что в девках ей счастье выпало — у них была хорошая, непьющая семья, и жила она за батюшкой и за матушкой, как у Христа за пазухой. На седьмом году она уже бегала за буренкой в стадо, потом утяток пасла, по грибы да по ягоды ходила, а там и за грабельки взялась, сено ворошила — так и привыкла к делу, и добрая была работница да и петь-плясать охотница. На парней она не вешалась, наоборот, бегала от них. И все же «выискался суженый». На горе — чужанин! Филипп Корчагин — питерщик, По мастерству печник. Не хотела Матрена идти в чужой дом, да еще и в чужую сторонушку — «в подневолье с волюшки», но Филипп уговаривал, обещал не обижать. Тужила она, горько плакала, потом пригляделась к суженому — Пригож-румян, широк-могуч, Рус волосом, тих говором — Пал на сердце Филипп! Благословили Матрену батюшка и матушка, и распрощалась она с девичьей волюшкой. Глава II. Песни. С песни глава и начинается, и песнями время от времени прерывается рассказ Матрены Тимофеевны, а песни все о тяжелой доле молодой жены в чужом доме, о сердитых свекрах. Семья, где оказалась Матрена, была огромная, сварливая; попала она «с девичьей холи в ад». Муж отправился на заработки, советовал молчать и терпеть. Она и терпела, работала, как раба, на старшую золовку, богомольную Марфу, приглядывала за свекром, который из дому все тащил в кабак, свекрови старалась угождать. Ходила с гневом на сердце, А лишнего не молвила Словечка никому. А зимой пришел с заработков Филипп, привез шелковый платочек, прокатил в Екатеринин день на саночках — и горя как не бывало, даже запела Матрена, как певала в родительском доме. То и правда, что такого мужа, как ее Филиппушка, со свечкой поискать. «Уж будто не колачивал?» — не верят странники. Один раз только, отвечает Матрена Тимофеевна, — приехала как-то к мужу сестра погостить, у нее коты разбились, Филипп и велел Матрене дать ей башмаки, а она замешкалась. На Благовещенье Филипп опять ушел на заработки, а на Казанскую Матрена родила сына Демушку — в нем только радость и была, им только и спасалась. Не стала я тревожиться, Что ни велят — работаю, Как ни бранят — молчу. А тут новая беда — господский управляющий больно стал приставать. Матрена от него пряталась, так свекровь сама велела ей не бегать от него, если не хочет стать солдаткой. И тогда Матрена бежала за советом к дедушке. Из всей семейки мужниной Один Савелий, дедушка, Родитель свекра-батюшки, Жалел меня... О нем, говорит Матрена Тимофеевна, стоит особо рассказать — «счастливец тоже был». Глава III. Савелий, богатырь святорусский. С большущей сивой гривою, Чай, двадцать лет не стриженной, С большущей бородой, Дед на медведя смахивал. Ходил дедушка, согнувшись дугой, так что, когда входил он в низенькую горенку, Матрена боялась, что если он распрямится, то пробьет дыру в светелке головой. Да распрямиться дедушка Не мог: ему уж стукнуло, По сказкам, сто годов. Дед жил в особой горнице, Семейки недолюбливал, В свой угол не пускал; А та сердилась, лаялась, Его «клейменым, каторжным» Честил родной сынок. Савелий не рассердится, Уйдет в свою светелочку, Читает святцы, крестится Да вдруг и скажет весело. «Клейменый, да не раб!..» Как-то раз Матрена спросила Савелия, за что его зовут клеи ным и каторжным. Он ответил, что и вправду был каторжником, и рассказал о своей жизни. В старые времена крестьяне его деревни Корёга тоже были барские, но ни помещиков, ни немцев-управите- лей не знали, барщины не правили и оброк не платили, «А так, когда рассудится, / В три года раз пошлем». До их стороны в три года не доскачешь, кругом дремучие леса да болота. Их барин Шалашников (он был военный) со своим полком пробовал звериными тропами туда пробраться, «да лыжи повернул» Тогда Шалашников прислал приказ явиться к нему. Никто не явился. Наехала было полиция, но от нее откупились медом и рыбой, в другой раз — звериными шкурами, а в третий — ничем. Надели мужики шапки рваные да худые армяки и пошли к Шалашникову в губернский город, где он стоял со своим полком. Тот стал требовать с них оброк, а они отвечают, что хлеба не уродились. Шалашников не стал и разговаривать, велел всех нещадно сечь. Пришлось мужикам онучи распороть — «и барину лобанчиков полшапки поднесли». Шалашников сразу утихомирился, даже выпил с мужиками травника и отпустил с Богом. Домой возвращались понурые, а два старика смеются — они домой несут зашитые в подкладку нетронутые сторублевые бумажки. И все тогда побожились на церковь, что умрут под розгами, но больше не дадут барину ни гроша А Шалашникову понравились «корёжские лобанчики»; что ни год — зовет мужиков и дерет. Драл он отменно, но доходы от этого получал невеликие — большую часть денег мужики от него таки утаивали. А вскоре пришло уведомление, что Шалашников убит под Варной. Жалеть о нем не стали, но подумали, что их крестьянскому благоденствию приходит конец. Так оно и вышло Наследник Шалашникова новое средство выдумал — подослал к ним управляющим немца. Тот через леса и болота один пешком пришел. Поначалу был тихонький: «Платите, сколько можете». — / «Не можем ничего!»—/ «Я барина уведомлю» — / «Уведомь!..» — Тем и кончилось». Живет себе немец, все больше рыбку удит, сдружился с ребятами, бродил с ними по лесу. Да недаром бродил. Говорит однажды мужикам: «Коли платить не можете, / Работайте!» — стал показывать, что нужно окопать болото канавами, потом рубить лес, где указано Получилась просека. Словом, спохватились мужики, когда уже была сделана дорога. И тут настала каторга. Корёжскому крестьянину — До нитки разорил. А драл... как сам Шалашников! Да тот был прост- накинется Со всей воинской силою, Подумаешь: убьет! А деньги сунь — отвалится, Ни дать ни взять раздувшийся В собачьем ухе клещ. У немца хватка мертвая: Пока не пустит по миру, Не отойдя, сосет! Восемнадцать лет терпели мужики такую каторгу. Немец построил фабрику, велел колодец рыть. Копали его вдевятером; до полудня поработали, захотели позавтракать. Немец тут как тут и давай их «по-своему, не торопясь пилить». А яма была уже добрая; мужики и начали немца подталкивать кто плечом, кто локтем. Столкнули в яму и закопали живьем. Потом была каторга «и плети предварительно», потом Савелий с каторги бежал. «Поймали! не погладили / И тут по голове». А жизнь была нелегкая. Лет двадцать строгой каторги. Лет двадцать поселение. Я денег прикопил, По манифесту царскому Попал опять на родину, Пристроил эту горенку, И здесь давно живу. Закончила Матрена Тимофеевна рассказ о Савелии, и странники просят ее досказать о своем житье-бытье. Невесело досказывать, вздыхает Матрена Тимофеевна, одной беды Бог миловал — умер в холеру управляющий, что ей проходу на давал, — да другая беда пришла. Глава IV. Дёмушка. После рождения сына взъелась на Матрену свекровь — уж больно много она с дитем возится, а работа стоит. Перечить ей Матрена не посмела, оставила дитя на дедушку, а сама в поле. В тот год рожь уродилась богатая. Нагружает Матрена снопами телегу, вдруг видит — бредет дед Савелий, «бледнешенек, как смерть», повалился ей в ноги, повинился: «Заснул старик на солнышке, / Скормил свиньям Демидушку / Придурковатый дед!» Матрена обезумела от горя, но на этом все не кончилось, новая беда пришла: ...Господь прогневался, Наслал гостей непрошеных, Неправедных судей! Приехали в село становой с лекарем. Становой обвиняет Матрену в том, что она состояла в сожительстве с бывшим каторжником Савелием и в сговоре с ним убила дитя, а лекарь достает ножи, ланцеты, ножницы, готовится делать вскрытие. Сколько ни умоляла Матрена предать ребеночка «без поругания честному погребению». не помогло, только новую напраслину возвели на нее — признали сумасшедшей. Ей бы догадаться, сделать этим мироедам подношение, да поздно уже было — изрезали Дёмушку по косточкам, а потом еще с попом водку пили. Обеспамятела Матрена, а когда очнулась, была уже ночь. Посреди горенки на дубовом столе стоял крохотный гробик, а над ним дедушка Савелий читал молитву. Вскинулась Матрена в новом припадке гнева на Савелия: «Уйди! убил ты Дёмушку! / Будь проклят ты... уйди!» Но дедушка смиренно крестился и каялся, упрашивал ее помолиться за сына: «Теперь в раю твой Дёмушка, Легко ему, светло ему...» Потом заплакал. Смягчилась Матрена, стала говорить, что не ропщет за то, что Бог прибрал младенца, а больно ей, что надругались над ним, истерзали его белое тело. «Не- ужли ./ Ни Бог, ни царь не вступится?..» — «Высоко Бог, далеко царь...» — отвечал дедушка. — Нам правды не найти». — / «Да почему же, дедушка?» — / «Ты — крепостная женщина!» — / Савельюшка сказал». Всю ночь молилась Матрена за сына, а дедушка над его гробом читал. Глава V. Волчица. После смерти сына Матрена долго не могла прийти в себя, ни с кем не разговаривала, Савелия видеть не могла, работа из рук валилась. Решил ее свекор «вожжами поучить». Кинулась она ему в ноги: «Убей, один конец!» Повесил вожжи свекор, отступился. А Матрена дни и ночи проводила на могилке сына. Зимой пришел с заработков муж. Савелий же «Шесть дней лежал безвыходно, / Потом ушел в леса», а осенью отправился на покаяние в Песочный монастырь. Жизнь пошла своим чередом, в трудах, заботах. Каждый год у Матрены рождалось по ребенку, «некогда ни думать, ни печалиться». А через три года новая беда подошла: лишилась Матрена родителей. Пошла она поплакать на могилку своего Дёмушки и встретила там Савелия; он пришел на могилку помолиться, опять просил прощения, да Матрена давно уж его простила. Недолго он после этого пожил — по осени на шее у него открылась какая-то глубокая рана. Сто дней он не ел, хирел да сох, а сам все над собой подтрунивал. Умер Савелий, и похоронили его рядом с Дёмушкой. Жил он сто семь годов. Минуло еще четыре года. Всему покорилась Матрена. За всех про всех работаю, С свекрови, с свекра пьяного, С золовушки бракованной Снимаю сапоги.. Случилось как-то, зашла к ним в село богомолка-странница, стала всех учить жить по-божески; по праздникам всех будила к заутрене, не велела кормить младенцев грудью по постным дням. Голодные, кричат они, надрываются; не послушалась странницы Матрена: «Я перед Богом грешница, А не дитя мое!» Да, видно, Бог прогне- вался, опять наслал беду. Как исполнилось восемь лет ее сыну Федо- тушке, определил его свекор в подпаски. Однажды староста Силантий приводит Федота за ухо, намерился посечь его за то, что якобы «Овечками прикармливать / Надумал он волков». Отбила Матрена сына у старосты, и Федот рассказал, как было дело. Пастух ушел, и он остался при стаде один. Откуда ни возьмись огромная волчица, схватила овечку и бегом. Федот бросился вдогонку, нагнал волчицу, вырвал овцу, а волчица лежит, еле дышит, сосцы все травой изрезаны и все ребра на счету. Взглянула она Федоту в очи и вдруг завыла, как заплакала. Сжалился Федот и бросил ей овцу — она уж была мертвая. Чтобы спасти сына от розог, кинулась Матрена к помещику, а тот рассудил по-своему: «Подпаска малолетнего По младости, по глупости/Простить... а бабу дерзкую / Примерно наказать!» И она легла вместо сына под плети. Глава VI. Трудный год. В тот год на небе играла необычайная звезда. И неспроста — пришла бесхлебица. Свекровь наплела соседкам, что это она, Матрена, беду накликала, потому что «рубаху чистую надела в Рождество». Муж заступился за Матрену, и она дешево отделалась; а одну женщину за то же самое «Убили насмерть кольями. / С голодным не шути!..» Едва справились с бесхлебицей — пришла рекрутчина. За семью Филиппову уже ушел в солдаты брат, и Матрена за мужа не беспокоилась. Свекор ушел на сходку и вернулся под вечер сам не свой: «Давно ли взяли старшего, / Теперь меньшого дай!» Ходил он к бурмистру, к писарю, да все задарены — правды не добьешься. Что делать — взяли Филиппа в солдаты не в очередь. Детей пришлось послать по миру. Свекор со свекровью да золовки с деверем вконец заели Матрену без мужа-заступника. Глава VII. Губернаторша. С отчаяния собралась Матрена и отправилась пешком в губернский город. Всю ночь шла по морозу, уж как дошла — одному Богу известно, ведь она опять была беременна, последние дни дохаживала. Пришла-таки Матрена в город, нашла губернаторский дворец. Часовой подсказал ей обратиться к швейцару. Поклонилась Матрена в ноги тому швейцару, подала ему целковый, сказала, что «Такая есть великая / Нужда до губернатора, / Хоть умереть — дойти!» Тот поворчал, что не велено-де пускать, но все же сказал наведаться часа через два. Побродила Матрена по городу, пришла опять к губернаторскому дворцу, толкнулась в швейцарскую. Дала еще целковый швейцару, тот ее чаем угостил в ожидании губернатора. А тут к крыльцу подали карету. Губернаторша спускается по лестнице в сопровождении «чиновничка». Бросилась Матрена ей в ноги: «Заступись! Обманом, не по-Божески Кормильца и родителя У деточек берут!» Что было потом, не помнит Матрена; очнулась она уже в бога той, светлой горнице на кровати под пологом, а против нее — корми лица сидит с ребенком на руках — ее, Матрениным, сыном. Губернаторша Елена Александровна отнеслась к Матрене ласково, сама кре стила мальчика и сама дала ему имя Лиодорушка. В Клин послалг нарочного, восстановили справедливость, Филиппа спасли от рекрут чины, вернули домой. До весны гостила Матрена у губернаторши. С Лиодорушкой Елена Александровна носилась, как с родным, у самой то детей не было. Вернулась Матрена домой с сыном; свекор со свек ровью поклонились ей, спасибо сказали А она отвечала, что славу петь надо не ей, а тому, кто сильней ее, кто добрей ее — «губерна торше доброй душеньке Александровне». Глава VIII. Бабья притча. С тех пор Матрену Тимофеевну «Ославили счастливицей, / Прозвали губернаторшей». Теперь она «правит домом», растит сыновей, их у нее пятеро, одного уж забрали в. солдаты. Что еще сказать? А то, что вы затеяли Не дело — между бабами Счастливую искать!.. Странники не отстают, продолжают расспрашивать Матрену Тимофеевну — все ли она им рассказала? Она и говорит: «Чего же вам еще? Не то ли вам рассказывать, Что дважды погорели мы, Что Бог сибирской язвою Нас трижды посетил? Потуги лошадиные Несли мы; погуляла я Как мерин в бороне! Ногами я не топтана, Веревками не связана, Иголками не колота... Чего же вам еще?» По ней прошла гроза душевная, прошла кровь первенца, неотпла- ченные обиды, плеть, — от неискусимого стыда только Бог оградил, а ее счастливицей назвали. Нет, пусть идут странники к чиновнику, к боярину, к царю, а женщин лучше не затрагивать. Матрена Тимофеевна вспоминает слова одной Божьей старушки, что ходила молиться на Афонские высоты и в Иордань-реке купалась, так она говорила: «Ключи от счастья женского, От нашей вольной волюшки, Заброшены, потеряны У Бога самого! < ... > Великие сподвижники И по сей день стараются — На дно морей спускаются, На небо подымаются — Все нет и нет ключей! Да вряд они и сыщутся... Ключи те заповедные, В каких морях та рыбина Гуляет — Бог забыл!» Последыш (Из второй части) I. Странники приходят на берег Волги. Там идет веселый сенокос. Соскучились мужики по работе крестьянской, взяли косы у баб, принялись косить. Натешились вдоволь, утомились, присели к стогу завтракать: разговорились было с седым мужиком Власом, а тут с реки доносится музыка. Влас говорит, что это их помещик катается, и тут же вскакивает, бросается к рабочим: «Не зевать! / Коси дружней! А главное: / Не огорчать помещика». К берегу причаливают три лодочки; в одной — прислуга и музыканты, во второй — кормилица, старая няня да приживалка, а в третьей — господа: две барыни, два усатых барина, три барчонка и старый старичок. Старичка под руки начинают водить по покосу. Крестьяне ему низко кланяются, бурмистр юлит перед ним, как бес, а барин тычет пальцем в стог, возмущается, что сено мокрое, велит стог разметать и сено пересушить. Наконец его уводят завтракать, а странники дивятся: «Что за порядки? Что за чудной старик?» Влас объясняет им, что это помещик князь Утятин и сено, которое ему так не понравилось, принадлежит не ему, а крестьянской вотчине. Странники удивляются еще больше и про сят Власа рассказать о нем поподробнее. Они разворачивают свою скатерть самобранную, угощают Власа, и он начинает рассказ. II. Помещик у них особенный — «весь век чудил, дурил, да вдруг гроза и грянула» — вышел царский манифест об отмене крепостного права, а он не поверил: врут, дескать, разбойники, про манифест. Приезжал к нему сам губернатор, долго они спорили, и так озлился старик, что хватил его удар — отнялась вся левая сторона. Приехали сыновья, черноусые гвардейцы, с женами, уже намерились наследство делить, а старик поднялся на ноги. Чуть заикнулись они ему про новые порядки — что тут поднялось! Кричит старик сыновьям, что они трусы подлые, предали дворянские права. Что делать? Оробели наследники: ну как отец лешит их наследства. А тут одна из барынек возьми да и брякни старику, что мужиков велено обратно помещикам воротить. И он охотно поверил, даже заплакал от радости, велел молебен служить и в колокола звонить. Наследники с дворовыми быстро договорились, будто все идет по-старому, а потом «ударили и вотчине челом» — дескать, жаль им родителя, не перенесет он новых порядков, не перечьте хворому старику, кланяйтесь ему. как прежде, а уж мы вас вознаградим. Крестьяне согласились помалкивать до смерти старика. Только он, Влас, бурмистром остаться отказался, не захотел быть шутом гороховым. Совсем было дело разладилось, но тут вызвался быть бурмистром Клим Лавин. А он мужик что ни на есть отчаянный, и пьяница, и на руку не чист, возжается с цыганами, работать не любит. А впрочем, парень грамотный, Бывал в Москве и Питере, В Сибирь езжал с купечеством, Жаль, не остался там! Умен, а грош не держится, Хитер, а попадается Впросак! Бахвал мужик! Долго думал мир, как тут быть; оставили-таки бурмистром его, Власа, а перед барином бурмистром назвали Клима. И пошли вроде как прежние порядки. Как назло, старому князю прописали лекаря прогулки, и ездит он каждый день по вотчине, бранится, распоряжается. Крестьяне перед ним шапки ломают, а за спиной смеются. А тут еще Клим Лавин ходит, глядит начальником, приказ объявляет по вотчине. Дескать, докладывал он барину, что у вдовы Терентьевны совсем развалилась изба, так барин приказал избу поправить, а на вдове Терентьевой женить Гаврилу Жохова. Все в смех, вдове-то под семьдесят, а жениху всего шесть лет И таких приказов на смех людям с десяток. Клим доволен — нашел-таки себе должность по нраву. Народ потешался, шутил, да вдруг и дошутился до беды. Был в вотчине один грубый, непокладистый мужик Агап Петров, никак не хотел опять над собой господ признать. Однажды он и наскочил на старого барина: вез как-то из лесу бревно, а тут князь в колясочке едет Стал он ему выговаривать за воровство господского леса. Терпел, терпел Агап, да не вытерпел, захохотал в лицо князю, назвал шутом гороховым, последышем, и все как есть высказал. Барин опешил, и хватил его второй удар. Наследники думали, что на этот раз ему конец, ан нет, очнулся старик и приказал Агапа публично сечь Наследники кинулись уговаривать Агапа — тот ни в какую. Тогда «бурмистр» Клим Лавин за дело взялся, до вечера пил с Агапом и уговорил-таки уважить старика князя. Сделали они так: князь сидел на крылечке, не мог с места сдвинуться, а Клим отвел Агапа в конюшню, поставил перед ним штоф вина и велел: «Пей да кричи!» Тот принялся кричать, а как допил штоф и его мертвецки пьяного вынесли из конюшни, так старый барин даже сжалился. Но Агап к утру помер. С чего — Бог знает; розгами-то его не тронули Не иначе «Клим бессовестный / Сгубил его, анафема, / Винищем!» III. За длинным белым столом, уставленным бутылками и разными кушаньяйи, сидят господа. На первом месте — старый князь. Преданный дворовый Ипат от него веткой мух отгоняет, «бурмистр» перед ним стоит без шапки. Князь ведет с Климом разговор о сенокосе, стоящие неподалеку крестьяне поддакивают, кланяются. Утятин заводит речь, «на час без малого», о своих правах господина, дарованных ему древней царской грамотой. «Бурмистр» Клим отвечает ему прочувствованными словами смирения и покорности, так что старый князь прослезился и велел поднести ему стакан вина заморского. Комедия затягивается, и один мужик не выдержал да как захохочет Утятин с перекошенным лицом вскакивает, требует сыскать бунтовщика. Клим отправляется в толпу, вроде бы искать виноватого, доходит до странников и упрашивает их взять вину на себя: «Вы люди чужестранные, / Что с вами он поделает?» Те мнутся, не хотят в это дело ввязываться. А виноватого тащить к помещику нельзя — все испортит; он мужик богатый, питерщик, приехал не ко времени, порядки здешние ему в диковинку. Выручает всех Климова кума — бросается в ноги князю, говорит, что это ее сын засмеялся, его Господь разумом обделил. Последыш ей верит и успокаивается; даже повеселел, велит принести шампанского, а музыке играть и всем плясать. Наконец, утомленный, он засыпает, и его относят в лодку, чтобы везти домой. Вечером, когда крестьяне возращаются в деревню, они узнают, что старый князь скончался — его хватил очередной удар. Крестьяне вздыхают с облегчением. Но радость их была непродолжительной. После смерти Последыша его сыновья сразу изменяют отношение к крестьянам, затевают с ними судебную тяжбу за поемные луга. Влас отправляется ходатаем в Москву, в Питер, но толку так и нет. Пир на весь мир (Из второй части) Вступление. В деревне Вахлаки великий пир. «Затейщик» пира — знакомый нам Клим Лавин, «орудовать по-питерски / Привыкший дело всякое» Тут же наши странники и староста Влас. Они посылают за приходским дьячком Трифоном, и он приходит с сыновьями-семинаристами Саввушкой и Гришей. Сейчас, в день смерти старого князя, крестьяне еще не ведают, что им предстоит тяжба из-за поемных лугов, и спорят, выпив по стаканчику, как им быть с этими лугами Наконец вахлакам приходит мысль сдать луга старосте — на подати «А коли подать справлена, Я никому не здравствую! Охота есть — работаю, < .. > Не то — иду в кабак!» Так говорит Клим Лавин, и вахлаки его поддерживают, слово только за старостой Власом. А Влас «был душа добрейшая, / Болел за всю вахлачину», и хоть брало его сильное сомнение, но поддался «дурачеству вахлацкому» и согласился. Как порешили мужики это дело, так «Галденье непрерывное / И песни начались». Вахлаки пристают к дьячку Трифону и его семинаристам с просьбой спеть веселую песню, и Григорий, младший сын дьячка, поет. I. Горькое время — горькие песни. Поет Гриша песню под названием «Веселая»: — Кушай тюрю, Яша! Молочка-то нет! «Где ж коровка наша?» — Увели, мой свет! Барин для приплоду Взял ее домой. Славно жить народу На Руси святой! «Где же наши куры?» — Девчонки орут. — Не орите, дуры! Съел их земский суд; Взял еще подводу Да сулил постой... Славно жить народу На Руси святой! Разломило спину, А квашня не ждет! Баба Катерину , Вспомнила — ревет: В дворне больше году Д очка... нет родной! Славно жить народу На Руси святой! Чуть из ребятишек, Глядь — и нет детей; Царь возьмет мальчишек, Барин — дочерей! Одному уроду Вековать с семьей.. Славно жить народу На Руси святой! Потом мужики заводят свою вахлацкую песню, «протяжную, печальную», под названием «Барщинная»: Беден, нечесан Калинушка, Нечем ему щеголять, Только расписана спинушка, Да за рубахой не знать. С лаптя до ворота Шкура вся спорота, Пухнет с мякины живот. Верченый, крученый, Сеченый, мученый Еле Калина бредет... Разбередила песня память, вспоминают мужики, как жили при крепостной неволе: День — каторга, а ночь? Что сраму-то! За девками онцы скакали тройками По нашим деревням. В лицо позабывали мы Друг дружку, в землю глядючи. Мы потеряли речь. В молчанку напивалися, В молчанку драка шла. Один мужик из соседней волости говорит, что эта молчанка им «досталась солоней». Их барышня Гертруда Александровна распорядилась, «КТо скажет слово крепкое /Того нещадно драть». А мужику не ругаться — все равно что молчать. Вот и молчали, зато уж как вышла воля — отвели душу, так что «поп Иван обиделся / За звоны колокольные, / Гудевшие в тот день». Другой мужик — «детина с черными, / Большими бакенбардами», заявляет, что у них «была оказия» еще чудней, и рассказывает историю «про холопа примерного — Якова верного». Был один господин, Поливанов, купил деревеньку на взятки, жил в ней тридцать три года безвыездно, был жаден, скуп и жесток. Выдал дочь замуж, да зятя потом высек и прогнал обоих нагишом из дома. И был у него верный холоп Яков. Люди холопского звания — Сущие псы иногда: Чем тяжелей наказания, Тем им милей господа. Таким и был Яков; только и было у него радости — холить барина да своего малолетка-племянника качать. Так они оба дожили до старости. Барин обезножел, так Яков его на руках носил. Вырос племянник Якова Гриша, пришел к барину просить позволения жениться. Как узнал барин, что Гриша вздумал жениться на Арише, разгневался, потому что сам на нее глаз положил, и отдал Гришу в солдаты. С великой обиды за племянника запил Яков, а потом и вовсе пропал. Худо стало помещику без Якова, никто ему так, как он, угодить не мог Недели через две вдруг верный холоп объявляется — жаль ему стало безногого барина. Собрался как-то барин сестру навестить. Повез его Яков, завез в лесистую трущобу под названием Чертов овраг и стал лошадей отпрягать. Помещик подумал, что он убить его собрался, стал молить о пощаде. Но Яков заявил, что не станет убийством марать руки, взял вожжи, перекинул через ветку сосны да и повесился на глазах у барина. Тот кричит, зовет на помощь, но ему одно эхо отзывается. Только утром нашел его проходивший охотник и привез домой, а тот только причитал: «Грешен i грешен! Казните меня!» Еще два-три страшных рассказа послушали мужики и начинают спорить о том, кто всех грешней; один говорит — кабатчики, другой — помещики, третий — мужики. А купец-прасол Еремин заявляе- что нет никого грешнее разбойников. Клим Лавин ему начинает возражать, и дело доходит до драки, в которой верх берет Клим Купец все хорохорится, опять начинает наскакивать на Клима, но его останавливает «смиренный богомол» Ионушка, обещая рассказать историю, которая их помирит. II. Странники и богомольцы. Каждый год на Руси много народу отправляется на богомолье и в странствия, среди них есть и такие, для которых это богомолье — промысел, есть и обманщики и охальники, однако больше люди смиренные и благочестивые Таков и Иона (он же Ляпушкин). Издавна этот странник и богомол навещал вахлацкую сторонушку. И крестьяне не только не гнушались им, а наоборот, спорили, кто его первый приютит. Этот спор Иона решал просто: говорил, чтоб выносили бабы иконы; которая икона на него взглянет ласково, за той он и пойдет. И часто шел за самой бедной; а той избе, где эта икона, было всеобщее почтение. Негромко и неторопливо ведет Ионушка рассказ «О двух великих грешниках». Эту древнюю быль поведал ему в Соловках инок, отец Питирим. Было двадцать разбойников, атамана звали Кудеяр Много пролили они крови честных христиан, много добра награбили. Жили они в дремучем лесу. Атаман Кудеяр из-под Киева привез себе девицу-красу. Днем он гулял, а ночью творил набеги. Но однажды Господь пробудил у него совесть — стали являться ему тени убитых им людей. Распустил он свою шайку, зарыл нож под ракитой, раздал имущество церквам и пошел отмаливать грехи ко гробу Господню. Домой вернулся уже старцем, в монашеской одежде, жил под столетним дубом в лесной чащобе, денно и нощно молил Господа о прощении. Однажды Бог послал ему своего угодника, и тот, указывая на вековой дуб, повелел Кудеяру срезать его тем же ножом, что разбойничал; только рухнет дерево — так «цепи греха упадут». Ре- жет Кудеяр булатным ножом дерево, Господу славу поет. Так идут годы. Однажды проезжал мимо богатый и знатный, первый в округе пан Глуховской, и спрашивает он у Кудеяра, что он такое делает. Кудеяр много жестокого и страшного слышал об этом пане и рассказал ему свою тайну. Пан усмехнулся: «Спасения Я уж не чаю давно, В мире я чту только женщину, Золото, честь и вино. Жить надо, старче, по-моему: Сколько холопов гублю, Мучу, пытаю и вешаю, А поглядел бы, как сплю!» Бешеный гнев напал тут на Кудеяра, бросился он к пану Глуховскому и вонзил ему в сердце нож. И в тот же миг рухнул наземь вековой дуб, и бремя грехов спало с инока. III. И старое и новое. К берегу подходит паром. Купец-прасол, что задрался было с Климом Лавиным, на нем отплывает. А мужики опять заспорили, кто более всего грешен. Влас говорит — дворяне, а Игнатий Прохоров — крестьяне и рассказывает такую историю. Одному адмиралу за победу над турками под Очаковом государыня пожаловала в награду восемь тысяч крестьянских душ. Когда пришел ему смертный час, позвал он Глеба-старосту, вручил золотой ларец и велел беречь его, потому что в нем его завещание, по которому все восемь тысяч душ отпускаются на волю. Помер адмирал, и приехал его хоронить дальний родственник; выведал он все у Глеба про завещание, посулил ему горы золота, жадный Глеб и отдал завещание, а тот его сжег. Так до самых недавних дней и маялись все восемь тысяч душ в неволе. Разве не великий грех сотворил Глеб? Все в один голос соглашаются: «И впрямь страшенный грех!» Приуныли мужики — неужто им и впрямь вечно маяться, покуда есть такие Глебы-старосты? — и запели песню тягучую под названием «Голодная». Подходит к ним дьячков сын Гриша, узнав, о чем горюют мужики, говорит: «Змея родит змеенышей, А крепь — грехи помещика, Грех Якова несчастного, Грех Глеба родила! Нет крепи — нет помещика, До петли доводящего Усердного раба. Нет крепи — нет дворового. Самоубийством мстящего Злодею своему, Нет крепи — Глеба нового Не будет на Руси!» С радостью слушают крестьяне слова Гриши и теперь уже запевают веселую песню, а дьячок, отец Гриши, даже прослезился «Создаст же Бог головушку Недаром порывается В Москву в новорситет» Совсем уже рассвело, усаживаются крестьяне завтракать Приближается воз с сеном. Высоко на возу сидит солдат Овсянников знакомый всем мужикам верст на двадцать в округе, а с ним гироточка-племянница Устиньюшка. Кормился Овсянников райком чо инструмент вдруг испортился, тогда старый солдат купил три ложечки, стал сочинять песни и петь под аккомпанемент ложек Мужики просят Овсянникова спеть песню. Он поет «Солдатскую» Гошен свет. Правды нет, Жизнь тошна, Боль сильна. Пули немецкие, Пули турецкие, Пули французкие, Палочки русские! Едва допел старый солдат песню — худо ему стало, за долгую-то службу солдатскую сколько ран на теле осталось. Клим Лавин дан Овсянникову и его племяннице по деревянной тарелочке, а сам вскочил на бревнышко и обратился к народу с такими словами: есть у его двора дубовая колода, на которой дрова колят, так она меньше изранена, чем старый солдат Овсянников, а пенсиону полного ему не вышло, лекаря забраковали раны старика. Солдат опять с прошением обращался, снова «Вершками раны смеряли / И оценили каждую / Чуть-чуть не в медный грош», приравняли их к ссадинам подравшихся на базаре мужиков. Так неужели и мы приравняем к базарному Сынов своих, отмеченных Печатью дара Божьего, На честные пути, Немало их оплакала (Пока звездой падучею Проносятся они). Как ни темна вахлачина, Как ни забита барщиной И рабством — и она, Благословясь, поставила В Григорье Добросклонове Такого посланца. Ему судьба готовила Путь славный, имя громкое Народного заступника, Чахотку и Сибирь. Ласково светит солнышко, утро дышит ароматами трав, Григорий задумчиво идет по дороге. «В нем сильно мысль работала /Ив песне излилась»: В минуту унынья, о родина-мать! Я мыслью вперед улетаю. Еще суждено тебе много страдать, Но ты не погибнешь, я знаю... Потом «Сманила Гришу узкая, / Извилистая тропочка», бегущая через хлеба в широкий луг, где его встретили песней крестьяне, а ему опять взгрустнулось по матери-страдалице. И он идет в лес, там аукаются малые ребята; он собирает с ними грибы, потом идет купаться к реке. Он видит на противоположном берегу сгоревший три дня назад городок. Его жители расположились лагерем на берегу По сонной Волге медленно плывут плоты. По берегам стоят три груженые барки, вчера их с песнями сюда привели бурлаки. А вон и один из них идет. И Гриша сочиняет о бурлаке песню. А с бурлака его мысли «Ко всей Руси загадочной, / К народу перешли» Долго бродил Гриша берегом, покуда не сложил новую песню. Русь Ты и убогая, Ты и обильная, Ты и могучая, Ты и бессильная, Матушка Русь! В рабстве спасенное Сердце свободное — Золото,золото Сердце народное! Сила народная, Сила могучая — Совесть спокойная, Правда живучая! Сила с неправдою Не уживается, Жертва неправдою Не вызывается — Русь не шелохнется, Русь — как убитая! А загорелась в ней Искра сокрытая — Встали — небужены, Вышли — непрошены, Жита по зернышку Горы наношены! Рать подымается — Неисчислимая, Сила в ней скажется Несокрушимая! Ты и убогая, Ты и обильная, Ты и забитая, Ты и всесильная, Матушка Русь!.. V. Гриша доволен этой песней и решает завтра же спеть ее вахлакам — не все же им петь унылые песни. Придя домой, он читает песню братцу; получив его восторженную похвалу, идет спать, но ему не спится, в голове слагается новая песня, краше прежней. Быть бы нашим странникам под родною крышею, Если б знать могли они, что творилось с Гришею. Слышал он в груди своей силы необъятные, Услаждали слух его звуки благодатные, Звуки лучезарные гимна благородного — Пел он воплощение счастия народного!..



Похожие краткие содержания


КОМУ НА РУСИ ЖИТЬ ХОРОШО - ДРУГОЙ ПЕРЕСКАЗ
КОМУ НА РУСИ ЖИТЬ ХОРОШО - НОВЫЙ ПЕРЕСКАЗ
КОМУ НА РУСИ ЖИТЬ ХОРОШО - ДРУГОЕ КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ

Еще из раздела Николай Александрович Некрасов


САША
РАЗМЫШЛЕНИЯ У ПАРАДНОГО ПОДЪЕЗДА
РУССКИЕ ЖЕНЩИНЫ

Поиск
В нашей базе 2000 кратких изложений

Сохранить себе