Краткое содержание > Радищев > ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ ПЕТЕРБУРГА В МОСКВУ
ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ ПЕТЕРБУРГА В МОСКВУ - краткое содержание


Краткое изложение и пересказ произведения по главам ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ ПЕТЕРБУРГА В МОСКВУ

Книге предпослан эпиграф-стих из поэмы В. Тредиаковского «Телемахида»: «Чудище обло (то есть толстое), озорно (то есть большое), огромно, с тризевной (до есть имеющее три пасти; Радищев меняет это слово на «стозевно») и лаяй» (то есть лающее) — так описывает герой поэмы Телемак. сошедший в подземный Тартар, одного из царей, наказанного в подземном царстве за свои злодеяния на троне.
Далее следует обращение к своему другу, А М. Кутузову, с которым Радищев учился в Лейпцигском университете В нем он объясняет причины, побудившие его взяться за перо- «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала!» Но автор уверен, что в самом человеке достаточно сил, чтобы изменить свою жизнь: «Я человеку нашел утешителя в нем самом».
Выезд. Повествование идет от 1-го лица от лица путешественника. Путешественник, попрощавшись с друзьями, едет в кибитке,размышляя о том, как трудно расставаться, пока звон колокольчика не навевает на него сон. Но сон так же безрадостен, как недавнее расставание. Путешественник видит себя в бесплодной, иссушенной зноем пустыне в полном одиночестве. От толчка на случайной рытвине он просыпается. Кибитка останавливается. «Почтовый двор», —говорит ямщик.
София. Погруженный в размышления путешественник не замечает, что сидит в кибитке с выпряженными лошадьми. Возчик просит у него на водку. «Сбор сей хотя не законный, но охотно всякий его платит, дабы не ехать по указу». Путешественник идет искать почтового комиссара и находит его спящим. На попытки разбудить его тот отвечает бранью, заявляет, что лошадей нет, и продолжает храпеть Путешественник идет на конюшню и находит там десятка два лошадей хотя и тощих но вполне пригодных для упряжки. Он возвращается к почтовому комиссару с претензиями, но тот, как и прежде отвечает бранью и вновь заваливается спать Путешественник с трудом удерживается от того, чтобы дать волю гневу. Наконец все же двадцать копеек на водку ямщикам делают свое дело. лошади запряжены, и кибитка летит дальше. Ямщик затягивает песню, и, как прежде колокольчик, она навевает на путника сон.
Тосна. Содержанием главы является рассказ встреченного путешественником в почтовой избе стряпчего «старого покрою» Служба регистратором в разрядном архиве, где хранятся документы, касающиеся истории дворянских родов, дала ему возможность «употребить ее себе в пользу» Он собрал родословную многих княжеских родов за несколько сот лет — от Владимира Мономаха или даже от Рюрика Стряпчий убежден, что все российское дворянство должно гореть желанием приобрести его труд, причем за большие деньги. Царь Федор Алексеевич, отменивший местничество, а затем Петр Великий своей табелью о рангах, по мнению стряпчего, обидели российское дворянство, открыли путь к приобретению дворянского титула людям всякого звания. Ныне же «слух носится», что будет издан Указ, по которому тем родам, которые докажут свое дворянское происхождение за двести и триста лет, выйдут большие привилегии. Выслушав жалобы стряпчего на то, что в Москве его труд не оценили и теперь он надеется на Петербург, путешественник советует ему по прибытии в северную столицу продать все свои бумаги на вес разносчикам на обертки
Любани. Вымощенная бревнами дорога измучила бока путешественника, и, сойдя с кибитки, он пошел пешком. В нескольких шагах от дороги он видит пашущего ниву крестьянина и подходит к нему. 
«Разве тебе во всю неделю нет времени работать, что ты и воскресенью не спускаешь, да еще в самый жар?» — спрашивает он. «В неделе-то, барин, шесть дней, а мы шесть раз в неделю ходим на барщину, — отвечает крестьянин. — ...Не одни праздники, а и ночь наша... Одна лошадь отдыхает; а как эта устанет, возьмусь за другую». Выясняется, что у мужика большая семья — три сына и три дочки, старшему десятый год, из работников один он. На вопрос, так ли он работает на своего господина, крестьянин говорит: «Нет, барин, грешно бы было так же работать. У него на пашне сто рук для одного рта, а у меня две для семи ртов». Хорошо, если барин оброк берет е крестьянина, все лучше, чем барщина; а то еще пошло «поверье» деревни в аренду сдавать, так это еще хуже: «Голый наемник дерет с мужиков кожу... На дурного приказчика хотя можно пожаловаться, а'на наемника кому?» На слова путешественника, что «мучить людей законы запрещают», крестьянин только горько усмехается: «Правда, но небось, барин, не захочешь в мою кожу» Пахарь запрягает в соху свежую лошадь и начинает новую борозду, а путешественник остается в тягостных раздумьях о «неравенстве крестьянского состояния». «Страшись, помещик жестокосердый, на челе каждого из твоих кре- стьян вижу твое осуждение!» — восклицает он и, нечаянно обратив внимание на своего слугу Петрушку, который, сидя на облучке, клюет носом, чувствует прилив раскаяния и стыда за то, что сам обращался с ним неподобающим образом. «Слезы потекли из глаз моих; и в таковом положении почтовые клячи дотащили меня до следующего стана».
Чудово. На почтовом дворе путешественника догоняет его приятель Ч..., который должен был оставаться в Петербурге, и рассказывает об «особливом происшествии», побудившем его покинуть город. Будучи в Кронштадте, он нанял двадцативесельную шлюпку и отправился на морскую прогулку В море их застал жестокий шторм, и шлюпку выбросило на каменную гряду далеко выходящую от берега в море. Положение было отчаянное, шлюпка наполнялась водой, казалось, гибель неизбежна. Наконец старший над гребцами отважился, перебираясь с одного камня на другой, кое-где пускаясь вплавь, добраться до берега и поискать помощи. Он долго не возвращался, и все считали его погибшим, но он все же вернулся с двумя рыбачьими лодками, и люди были спасены. При этом он рассказал, чего стоило ему найти помощь. У «тамошнего начальника» его попросту выставили за дверь, поскольку тот «почивал» и будить себя не велел, и только у солдат в караульной, стоящей за две версты от дома начальника, ему удалось раздобыть лодки. Ч..., пылая гневом, отправился к начальнику, однако на его претензии тот холодно отвечал, что спасать терпящих бедствие «не его должность». Вернувшись в Петербург, Ч... рассказывал об этом многим. «Все сочувствовали... все хулили жестокосердие начальника, но никто не захотел ему о сем напомнить». А «некто» даже повторил его слова: «Но в должности ему не предписано вас спасать». Охваченный жестоким разочарованием, Ч... решил бежать из города. «Теперь я прощусь с городом навеки, — закончил он свой рассказ, — ...заеду туда, куда люди не ходят, где не знают, что есть человек, где имя его не известно». Он тут же сел в кибитку и уехал.
Спасская Полесть. Путешественник догоняет на почтовом стане своего приятеля и пытается его образумить, однако тот выказывает полную непреклонность и уезжает. Путешественник тоже собирается сесть в свою кибитку, но начавшийся ливень вынуждает его забежать в первую попавшуюся избу и попроситься на ночлег Проснувшись среди ночи, он слышит тихие голоса — мужской и женский Мужчина рассказывает о некоем государевом наместнике, который имел сильное гастрономическое пристрастие к устрицам. Ради удовлетворения этой своей прихоти он на казенные деньги гонял за устрицами курьера в Петербург за тысячу верст и награждал «многочисленные его в посылках труды» повышением в чине: «быть сержанту Н.Н прапорщиком» «Вот, жена, — говорил мужской голос, как добиваются в чины, а что мне прибыли, что я служу беспорочно, не подамся вперед ни на палец». Из дальнейшего разговора явствует, что непродвижение мужа по службе объясняется его нежеланием делиться с начальством деньгами, которые «прилипают к рукам» Утром путешественник узнаёт, что в одной с ним избе ночевал присяжный с женой.
Пока запрягают лошадей путешественнику, на почтовый стан въезжает кибитка, запряженная тройкой. Вышедший из нее незнакомец тут же требует свежих лошадей без подорожной и для ускорения дела обещает ямщику по четыре копейки за версту Ямщик бежит за лошадьми, а незнакомец подходит к путешественнику со словами- «Милостивый государь, снабдите чем ни есть человека несчастного». Крайне удивленный столь неожиданным поворотом дела, путешественник достает кошелек, намереваясь не только оказать посильную помощь, но и подвигнуть на откровенность странного незнакомца, чрезвычайно его заинтересовавшего. Надежды его оправдываются; незнакомец садится в одну с ним кибитку и в пути рассказывает ему историю своего несчастья. Еще неделю назад он был счастлив и благополучен, имел любимую жену, и вскорости у них должен был родиться ребенок. Дом их всегда был открыт для людей, и однажды, на званом обеде, один из его скрытых недоброжелателей сказал своему соседу по столу, вроде и негромко, но так, чтобы слышно было окружающим, что дело хозяина этого дома уже решена в уголовной палате. А началось это дело с того, что незнакомец слишком доверился в торговых делах одному лживому человеку, который, попавшись в преступлении, скрылся, оставив по себе большой начет, и этот начет вознамерились взыскать с незнакомца. Как человек неслужащий он не мог быть подвергнут уголовному суду, необоснованность дела была очевидна, однако ему неожиданно и вероломно был дан ход. Услышанное за обедом имело сильное воздействие на жену незнакомца, и в результате преждевременных родов погибли и она, и ребенок. Вскорости после этого в дом незнакомца явилась команда в намерении взять его под стражу, и только благодаря содействию своего друга ему удалось бежать всего с пятьюдесятью рублями в кармане.
Горестная повесть незнакомца чрезвычайно тронула путешественника, и он предается размышлениям о несправедливости и жестокости судей, которые ради насыщения казны готовы отнять у людей и имущество, и честь, и самое-жизнь. За этими размышлениями он не замечает, как погружается в сон и ему видится, что он в образе могущественного властителя восседает на великолепном троне По его велению военачальник двигает многочисленное войско на завоевание сопредельных земель, флотоводец ведет корабли по всем морям на Севере, Востоке, Юге и Западе. В честь его дня рождения отверзаются темницы и на свет выходят страждущие узники. «В пустынях и на дебрях» возводятся города с великолепными зданиями и «убежищами» муз. Щедрой рукой наделяет он казной неимущих. Окружающие трон царедворцы наперебой воздают хвалу мудрости, щедрости, милосердию и могуществу своего государя. Только одна стоящая в стороне женщина «испускала вздохи скорби и являла вид презрения и негодования». «Я — врач, посланный тебе и тебе подобным,
—	говорит она государю, — да очищу зрение твое». Она касается его глаз и снимает с них «толстую пелену, подобну роговому раствору». Я есть Истина, говорит она, и представлю все вещи твоим глазам в их естественном виде. А чтобы бдительность государя «не усыплялася негою власти», надевает ему на палец терновое кольцо, которое при надобности возвестит ему всю правду, и ведет его за собой, показывая ему, сколь слеп он был, доверяясь лести и лживой покорности его окружающих: военачальник, посланный им на завоевание новых земель, утопал в роскоши и веселии; предполагаемое плавание короблей по всем морям света осталось лишь намеченным на карте; милосердие, проявленное к узникам, стало предметом торговли его исполнителей; созидание городов обернулось расточительством государственной казны. Но больше всего «уязвило душу» властителя то, что его щедрость только содействовала еще большему обогащению богатых. В неизъяснимом волнении путешественник пробуждается ото сна и, не найдя на своем пальце тернового кольца, восклицает- «О, если бы оно пребывало хотя на мизинце царей!»
Подберезье. Очнувшись ото сна с тяжкой головной болью, путешественник ищет средства ее унять, но, не найдя подходящего лекарства, вспоминает слова своей нянюшки, которая была охотница до кофе и, выпив чашек пять, совершенно излечивалась от головной ’оли. Не привыкнув пить кофе по пять чашек, путешественник угощает им сидевшего с ним на одной лавке молодого человека, по виду не дворянского сословия В завязавшемся разговоре выясняется, что он семинарист из Новгорода и направляется в Петербург, «чтоб сыскать случай для приобретения науки». Семинарист довольно начитан, знает Вергилия, Горация, Тита Ливия и Тацита, имеет свои представления о том, как должно быть поставлено просвещение в России, а именно ратует за то, чтобы было побольше «училищ, где бы науки преподавалися на языке народном».
Выходя из почтовой избы, семинарист роняет на пол «небольшой пук бумаги». Подняв его, путешественник читает написанное и обнаруживает в его авторе «мартиниста» — последователя мистического учения Сен-Мартена и Сведенборга, очень популярного среди русских масонов. Это побуждает его на размышления о том, что время суеверий и мистики, когда искатели истины всерьез исследовали «вопрос, сколько на игольном острии может поместиться душ», уходит. Настало время подлинного просвещения, которое показало бы «шествие разума человеческого» от заблуждений к истине, и «блажен писатель, если творением своим мог просветить хотя единого, блажен, если в едином хотя сердце посеял добродетель».
Новгород. Подъезжая к Новгороду, путешественник вспоминает исторические примеры вольного устройства государства. «Где мудрые Солоновы и Ликурговы законы, вольность Афин и Спарты утверждавшие? — В книгах. А на месте их пребывания пасутся рабы жезлом самовластья». Вид бывшего вольного города еще больше разгорячил мысль путешественника. Здесь, в Новгороде, «народ в собрании своем на вече был истинный государь», князья мало имели власти. Причиной его могущества была торговля. Но «внутренние несогласия и хищный сосед совершили его падение». У царя Ивана 
Васильевича не было права покорять Новгород своей власти. Ни то, что новгородцы были славянского племени, ни то, что в Новгороде жили первые великие российские князья, ни то, что Иван Васильевич писался царем всея Руси, не могло быть доказательством такого права. «Но на что право, когда действует сила?..» — спрашивает путешественник и дальнейшими рассуждениями приходит к горькому выводу: «Примеры всех времен свидетельствуют, что право без силы было всегда в исполнении почитаемо пустым словом».
В Новгороде путешественник гостит в семействе богатого купца Карпа Дементьевича. Гость поспел кстати — Карп Дементьевич женит своего сына. Следует колоритное описание семейства: «Карп Дементьевич — седая борода, в восемь вершков от нижней губы. Нос кляпом, глаза ввалились, брови как смоль». Аксинья Парфентьевна, супруга его, «в шестьдесят лет бела как снег и красна как маков цвет губки всегда сжимает кольцом... приказчики мужнины — Аксиньины камердинеры». Сын Алексей Карпович — «ни уса, ни бороды, нос уж багровый, бровями моргает, в кружок острижен, кланяется гусем, отряхивая голову и поправляя волосы». «Прасковья Денисовна, его новобрачная супруга, бела и румяна... Брови в нитку, чернее сажи... во весь день от окошка не отходит и пялит глаза на всякого мужчину.. Глаз один подбит. Подарок от любезного муженька для первого дня». Из разговора путешественника с купцом выясняется, что достаток свой Карп Дементьевич солидно пополняет тем, что недоплачивает своим заимодавцам, возвращает долги по пятнадцать копеек на рубль.
Уже распрощавшись с гостеприимным семейством, путешественник размышляет о несовершенстве существующего законоположения — введенное им вексельное право, то есть строгое и скорое по торговым обязательствам взыскание, которое он считал «счастливым изобретением для усугубления в торговле обращения», на самом деле его не обеспечивает, наталкиваясь на элементарную нечестность должника. «Я начал думать, прежняя система пошла к черту», — делает вывод путешественник, в очередной раз испытывая разочарование.
Бронницы. Путешественник посещает находящуюся поблизости от Бронниц высокую гору, где, согласно поверью, в далекой древности стоял языческий храм и славился своими прорицателями, а ныне построена христианская церковь. Восходя на гору, он представляет себя перенесенным в прошлое и пришедшим сюда узнать грядущее Но грому подобный голос, осуждающий его стремление узнать то, «что едина мысль предвечная постигать может», отрезвляет его. На вершине горы, у церкви, путешественник возводит руки к небу и славит истинного, единого Бога, видя некий знак в том, что на месте «храма заблуждения» стоит теперь его храм Как бы он ни назывался
—	Иегова, Юпитер, Бама — Бог един повсюду. Видя под горой убогое селение на месте, где некогда стояли гордые стены древнего Холмограда, он думает: «Все рушится, все будет прах. Но некий тайный глас вещает мне, пребудет нечто вовеки живо»
Зайцово. Путешественник встречает на почтовом дворе давнишнего своего приятеля г. Крестьянкина. Он долго находился в военной службе; «наскучив жестокостями» ее, перешел в службу штатскую, однако и там нашел все то же. «Душу он имел очень чувствительную и сердце человеколюбивое», и ввиду его превосходных качеств определен был председателем уголовной палаты Сначала он хотел отказаться от назначения, но потом рассудил, что на этом месте сможет лучше послужить внедрению справедливости и спасению невинно осуждаемых. Теперь же он оставил службу окончательно, находясь в горчайшем разочаровании. Его человеколюбие было сослуживцами сочтено за непозволительную мягкость к преступникам, а некоторые даже подозревали в нем склонность к мздоимству «за то что не спешил отягчить жребий несчастных». Попытки найти поддержку своим принципам и устремлениям в законе оказались безуспешными, «ибо он часто в нем находил вместо человеколюбия жестокость». Он увидел несоразмерность наказания преступлению и убедился в том, что «закон судит о деяниях, не касаясь причин, оные производивших».
В доказательство г. Крестьянкин рассказывает путешественнику об одном дворянине, который начинал службу свою при дворе истопником, затем стал лакеем и камер-лакеем Получив в конце концов дворянство и чин коллежского асессора, он вышел в отставку, купил себе деревню и стал господином нескольких сотен душ. Будучи корыстолюбивым, жестоким и подлым человеком, он считал своих крестьян скотами, данными ему на полный произвол. С оброка перевел их на барщину, отнял землю, купил у них всю скотину по цене, какую сам определил, заставил работать на себя всю неделю, а чтобы они не умерли с голоду, кормил их на господском дворе, да и то один раз в день. За провинности сек крестьян немилосердно, надевал им на ноги кандалы, а на шею рогатку. Жена его, сыновья и дочери ни в чем ему в бесчинствах не уступали. «Я приметил из многочисленных примеров, — говорил г. Крестьянкин, — что русский народ очень терпелив и терпит до самой крайности; но когда конец положит своему терпению, то ничто не может его удержать, чтобы не преклониться на жестокость». Так случилось и с асессором. Последней каплей, переполнившей чашу терпения его крестьян, послужил случай, когда перед крестьянской свадьбой средний сын асессора, которому приглянулась молодая невеста, вознамерился совершить над ней гнусное насилие. Разъяренный жених, схватив кол, попытался отбить свою невесту, и вместе с подоспевшим отцом ему это удалось. Асессор в отместку велел сечь кошками и жениха, и его отца, а невесту у него отнять. Жених мужественно вытерпел побои и свои, и отца, но когда невесту его повели в барский дом, не стерпел, вырвал ее из рук похищающих и бросился бежать. Асессор с двумя своими сыновьями устремились в погоню. На защиту молодых встала вся деревня, и когда господа вновь попытались употребить силу, «они окружили всех четырех господ и... убили их до смерти на том самом месте»
Дело это дошло до уголовной палаты. Все попытки г. Крестьянки- на доказать, что причиной убийства этого стал сам асессор, были безуспешны. Его называли сообщником убийц, обвиняли в мздоимстве якобы он принял взятку от вдовы убитого, которая не захотела лишиться своих крестьян в случае их осуждения. В дело вмешался наместник, который, «будучи сам воспитан в правилах неоспоримой над крестьянами власти... вознегодовал» и поставил своей целью сломить г. Крестьянкина, избрав для предполагаемого его посрамления «нарочно день торжественный, когда у него много людей было в собрании», надеясь «найти в нем боязнь души или слабость мыслей» Однако он получил достойную отповедь. И все же слова г Крестьянкина о том, что «человек родится в мир равен во всем другому», что «гражданин, в каком бы состоянии Небо родиться ему ни судило, есть и пребудет всегда человек», а «убиенный крестьянами асессор нарушил в них право гражданина своим зверством», вызвали у наместника только ярость бессилия и злобу мести. Не найдя возможности спасти невинных убийц, закончил свой рассказ г. Крестьянкин, он не хотел быть ни сообщником, ни свидетелем их казни и подал в отставку.
После этих слов друзья расстаются и разъезжаются каждый в свою сторону. Однако в кибитке путешественника вскоре сломалась ось, и он, пока ее починяли, отправляется пешком к почтовому стану. Через некоторое время возле него останавливается кибитка. Сидящий там знакомый путешественника передает ему письмо от приятеля, в котором тот сообщает о любопытном происшествии в Петербурге — браке между 78-летним молодцом и 62-летнею молодкою. «Госпожа Ш. — витязь в своем роде не последний», вдовствовала с
25	лет и «заблагорассудила кормиться своими трудами». Труды эти состояли в продаже собственной любви; когда же красота ее начала увядать, «не находя больше перекупщиков на собственные обветшалые свои прелести, начала она торговать чужими». Нажив таким способом несколько тысяч, взялась отдавать деньги в рост. «Прожив покойно до 62 лет, нелегкое надоумило ее собраться замуж» — за барона Дурындика. И хоть в свете говорят, что барон женится не на ней, а на ее деньгах, у нее свои резоны: «В нынешние времена не худо иметь хороший чин, что меня называть будут: ваше высокородие, а кто поглупее — ваше превосходительство; но будет-таки кто-нибудь, с кем в долгие зимние вечера можно хоть поиграть в бирюльки». «Не дивись, мой друг! — заканчивает письмо приятель. — На свете все колесом вертится. Сегодня умное, завтра глупое в моде. Надеюсь, что и ты много увидишь дурындиных. Если не женитьбою они всегда отличаются, то другим чем-либо. А без дурындиных свет не простоял бы трех дней».
Крестьды. Здесь путешественник наблюдает сцену прощания отца со своими двумя сыновьями, которым «несчастный предрассудок дворянского звания велит идти в службу». Содержание главы составляют родительские наставления детям на их начинающуюся взрослую жизнь.
Дети не обязаны родителям «ни за вскормление, ни за наставления, — говорит отец, — а меньше всего за рождение». За рождение не обязаны потому, что дети являются на свет по произволу родителей, у них не спрашивают, хотят ли они этого. За «вскормление» не обязаны потому, что если бы родители этого не делали, а тем более допустили «кончину безвременную» детей, их следовало бы считать убийцами. Воспитание детей — тоже непременная обязанность родителей; мало того, отец считает своим долгом дать отчет сыновьям в том, почему он воспитывал их так, а не иначе С младенчества он не принуждал их ни в чем, и хотя направлял, но так, чтобы они этого не ощущали. Не ограждая их от болей и страданий, он стремился закалить в них дух и тело, учил быть неприхотливыми в еде и быту, и если сейчас они не могут похвастаться изысканными манерами, зато умеют быстро бегать и плавать, пахать и косить, работать топором и долотом, ездить верхом и стрелять и даже доить корову и варить кашу и щи. «Не отягощая рассудка готовыми рассуждениями или чужими мыслями», он старался обучить сыновей различным наукам и языкам, преподавал нравственные правила.
Ныне, когда сыновья становятся сами себе хозяева, отец считает необходимым преподать им «правила единожития и общежития», чтобы в дальнейшем им не приходилось раскаиваться в содеянном. «Правила единожития», по его мнению, относятся к их «телесности» и нравственности. Он советует им упражняться в искусствах, художествах и ремеслах, чтобы в случае неблагоприятного поворота судьбы уметь прокормиться делами собственных рук; быть воздержанным в пище, ибо «на утоление глада нужен только кусок хлеба и ковш воды»; содержать в чистоте тело и одежду, поскольку чистота служит здоровью, а неопрятность — гнусным порокам; трудиться телом, чтобы легче было усмирять страсти, и трудиться сердцем, «упражняясь в мягкосердии. соболезновании, щедроте», трудиться разумом, «упражняясь в чтении, размышлении, разыскании истины». Но, живя рассудком, нельзя быть полностью бесстрастным «Чрезвычайность во страсти есть гибель, бесстрастие есть нравственная смерть».
Правила общежития, считает отец, «относятся к исполнению обычаев и нравов народных, или ко исполнению закона, или ко исполнению добродетели», причем все это взаимосвязано, поскольку небрежение обычаями и нравами народными, а также законами ведет к «отлучению от добродетели». Соблюдая обычаи и нравы, человек приобретает благорасположение тех, с кем живет; выполняя предписания закона, может приобрести репутацию честного человека; исполняя же добродетель, приобретает общее доверие и почтение.
Прощаясь, отец и сыновья сдержаны и тверды, но едва зазвенел колокольчик и повозка стала удаляться, не могут удержаться от слез. Всю дорогу до следующего почтового стана путешественник остается под впечатлением услышанного и увиденного и размышляет об ответственности родителей перед своими детьми и детей перед родителями.
Яжелбицы. В Яжелбицах путешественник получает новый толчок для своих размышлений. Проезжая мимо кладбища, он слышит душераздирающий вопль, останавливается и видит «терзающего на себе власы человека», которого пытаются оттащить от гроба, уже опускаемого в могилу. Выясняется, что отец хоронит своего сына. Он обращается к собравшимся со словами покаяния, называя себя убийцей собственного сына, причем самым страшным из убийц, поскольку уготовил ему смерть еще до рождения, передав отравленую дурной болезнью кровь. Путешественник потрясен. Ему кажется, что он слышит собственное осуждение, поскольку в юности сам был «невоздержан в любострастии» и подвержен этой болезни. С раскаянием думая о собственных детях, которым он, может быть, уготовил ту же участь, путешественник осуждает правительства, узаконивающие в своих государствах существование публичных домов под предлогом того, что это способствует успокоению страстей.

Валдай. Этот городок, заселенный еще при царе Алексее Михайловиче пленными поляками, известен в округе своими разнузданными нравами. Путешественник вспоминает местную легенду о некоем любвеобильном монахе. Он жил в Иверском монастыре, стоящем на острове посреди Валдайского озера. Влюбившись в дочь одного валдайского жителя, этот монах каждую ночь пускался вплавь через озеро, направляясь к ней на свидание. Довольно долго ему сопутствовала удача, но однажды на полпути к берегу его настигла буря, и он утонул.
Едрово. Доехав до жилья, путешественник выходит из кибитки и неподалеку от дороги у реки видит занятых стиркой баб и девок. Невольно сравнивая пышущих здоровьем деревенских женщин с худосочными городскими жеманницами, он безусловно отдает предпочтение первым. Одна из «деревенских нимф» складывает выстиранное белье и на коромысле несет к избам. Путешественник подходит к ней и завязывает разговор. Девушка держится с завидным достоинством, но отчужденно и недоверчиво, не ожидая ничего хорошего от человека дворянского звания. Не сразу путешественнику удается вызвать у нее к себе доверие. Наконец Анюта (так зовут девушку) преодолевает скованность и рассказывает о своей семье. Отец ее умер два года назад, и она живет с матерью и маленькой сестрой. У них большое хозяйство — пять лошадей и три коровы, довольно мелкого скота и птицы, но в доме нет работника. Анюту сватали в богатый дом за десятилетнего парнишку, да она не захотела. Ей нужна ровня. К тому же она любит своего Ивана, и он любит ее. Но вот беда — его не отдают к Анюте в дом, просят сто рублей, а матушка не отдает Анюту: она одна у нее работница. Иван собирается в Питер на заработки и не вернется, пока не заработает нужных сто рублей.
Путешественник уговаривает Анюту не пускать Ивана в город, он там пропадет; потом просит отвести его к своей матушке. В избе путешественник находит кроме Анютиной матери еще и Ивана и предлагает им сто рублей для решения дела. Но старуха отказывается, говорит, что необходимость в деньгах отпала — отец согласился отпустить Ивана без выкупа. На предложение путешественника принять деньги в качестве приданого Анюте она отвечает: «Приданого бояре даром девкам не дают. Если же ты добрый человек и не ругаешься над бедными, то, взяв от тебя деньги, лихие люди мало ли что подумают». Путешественник делает еще одну попытку и предлагает деньги Ивану «на заведение дома», но тот отказывается тоже: «У меня, барин, есть две руки, я ими дом и заведу». Немало подивившись такому благородству в образе мыслей крестьян и заметив, что его присутствие в доме им не очень приятно, путешественник возвращается к своей кибитке и едет дальше Анюта и ее матушка продолжают занимать его мысли. Сто рублей для крестьянки соизмеримы с десятью-пятнадцатыо тысячами для какой-нибудь полковницы или генеральши. Но если такой городской матушке какой-нибудь «знатный боярин семидесятой пробы» посулит за ее красавицу дочку столько денег, то вряд ли она откажется. Вспомнив слова Анюты о том, что ее хотели выдать замуж за десятилетнего мальчика, путешественник размышляет о противоестественности неравного брака и приходит к мысли, что если законы естественности его запрещают, то должен существовать и гражданский закон, который запрещал бы его как вредный для общества.
Вылезая из кибитки, путешественник находит на земле какую-то рукопись..
Хотилов. Найденная путешественником рукопись называется «Проект в будущем» и составляет все содержание главы. Нарисовав цветущее состояние в «любезном отечестве нашем» наук, художеств и рукоделий, а также свободы вероисповедания, автор проекта обращает внимание читающего на то, что до сих пор в нем не изжит «зверский обычай порабощать себе подобного человека... обычай, диким народам приличный». И кто же в нашем государстве носит оковы рабства, кто «ощущает тяготу неволи»? Крестьянин, земледелец, тот слой общества, который составляет самую значительную его часть и является его кормильцем Ссылаясь на естественное право, автор проекта доказывает, что уже данное всем людям «одинаковое от природы сложение» должно обеспечивать им одинаковые права. Автор говорит о нерациональности, непроизводительности труда рабов: «Нива у них чужая, плод оныя им не принадлежит. И для того обрабатывают ее лениво». В результате та земля, которая при другом положении вещей могла бы давать изобилие продуктов, не в состоянии прокормить даже тех, кто на ней работает. Автор приходит к выводу, что общество, основанное на рабстве, идет к самоуничтожению, государство — к гибели, и призывает высшие власти, пока не поздно, изменить такое пагубное и опасное для будущего общественное устройство, освободить крестьян от порабощения их себе подобными, дать землю во владение тем, кто на ней работает.
Путешественник, прочитав рукопись, пытается выяснить, кто ее автор, справляется у почтальона, кто были проезжие незадолго перед ним, и выясняет, что был здесь недавно человек, лет пятидесяти, направлявшийся в Петербург, и забыл связку бумаг, которую теперь необходимо посылать ему вслед. Путешественник уговаривает по 
чтальона отдать ему эти бумаги и, просматривая их, обнаруживает, что прочтенная им рукопись составляет их часть и что они к тому же принадлежат его искреннему другу, а также находит в приложение к «Проекту в будущем» еще и проект законоположения о постепенном, поэтапном освобождении крестьян в России: первый этап — «разделение сельского рабства и рабства домашнего. Сие последнее уничтожается прежде всего, и запрещается поселян и всех, по деревням в ревизиях написанных, брать в домы»; второй — наделение крестьян землей и правом владения ею: «Дозволить крестьянину приобретать недвижимое имение, то есть покупать землю. Дозволить невозбранное приобретение вольности, платя господину за отпускную известную сумму... Восстановить земледельца во звание гражданина. . За сим следует совершенное уничтожение рабства». Найдя среди бумаг действующую еще со времен Петра I «Табель о рангах», путешественник лишний раз убеждается, «сколь она некстати нынешним временам и оным несоразмерна»
Вышний Волочок. В этом городе путешественник наблюдает работу канала с действующими шлюзами и восхищается этим прекрасным творением разума и рук человека. При виде множества барок, нагруженных хлебом и другими товарами, его охватывают гордость и радость: «Тут видно было истинное земли изобилие и избытки земледелателя» Но мысль о том, чьим трудом создается это изобилие, резко меняет его настроение. Он вспоминает, как однажды за чашкой кофе один из его друзей попросил представить, что этот кофе и этот сахар были причиной непосильных трудов, слез и страданий, а может быть, и смерти подобного им человека, превращенного в раба, и мысленно обращается к жителям Петербурга, «питающимся избытками изобильных краев отечества нашего», с призывом, взяв кусок хлеба, остановиться и подумать — «не потом ли, не слезами ли и стенанием утучнялися нивы, на которых оный возрос?» Хорошо еще, если он вырос на «казенной ниве» или «на ниве, оброк своему помещику платящей», а если его вырастил крестьянин, работавший на барщине?
И далее путешественник повествует о некоем помещике, который, купив деревню с двумястами душ крестьян, отнял у них пашни и покосы и заставил работать на себя все дни года. Для прокормления выдавал им некоторое количество хлеба, «под именем месячины известное», а тех, у кого не было семьи, кормил на господском дворе пустыми щами, а в постные дни — хлебом с.квасом. При таком ведении дел он из года в од собирал хорошие урожаи, умножал свое богатгтво. Теперь у него крестьян уже тысячи и он «славится как знаменитый земледелец».
«Варвар! — восклицает путешественник, — не достоин ты носить имя гражданина Какая польза государству, что несколько тысяч четвертей в год более родится хлеба, если те, кто его производят, считаются наравне с волом, определенным тяжкую вздирати борозду?» Путешественник считает, что богатство такого кровопийцы ему не принадлежит. «Оно нажито грабежом и заслуживает строгого в законе наказания»
Выдропуск. Путешественник продолжает читать бумаги своего приятеля. Следующая часть его «Проекта в будущем» содержит положение об уничтожении придворных чинов. Автор утверждает необходимость «умаления прав дворянства». Будучи полезным на первых порах, оно постепенно утратило свою плодотворную роль в обществе «На месте мужества водворилася надменность и самолюбие, на месте благородства души и щедроты посеялися раболепие и самонедоверение» И ныне дворянство уже почитается не за заслуги, а по чинам Почему же в почете ходят тунеядцы и придворные льстецы, бесполезные отечеству, а не те, кто трудом своим создает богатства России или на ратном поле защищает ее от врагов?
В прежние времена считалось, что могущество трона должно подтверждаться внешним блеском и пышностью его окружения «Но чем народ просвещеннее тем внешность менее действовать может». — утверждает автор проекта. И ныне необходима не блистательная внешность, а конкретное дело, полезная деятельность во благо общественное. «Но если пышная внешность нам бесполезна, — делает он вывод, — колико вредны в государстве быть могут ее сберегатели» А именно роль таких сберегателей играет сейчас дворянство. Автор призывает двор к «умеренности желаний», чтобы стать примером для потомков в том, как «власть со свободою сочетать должно на взаимную пользу».














Торжок. На почтовом дворе путешественник встречает человека, который направляется в Петербург испрашивать разрешение на открытие в городе свободного книгопечатания. На слова путешественника. что «свобода на то дана всем» и разрешение для этого не требуется, он отвечает, что под свободным книгопечатанием он понимает свободу от цензуры. По его мнению, «ценсура сделана нянькою рассудка, остроумия, воображения, всего великого и изящного». Но коль скоро существует цензура, эта нянька, значит предполагается, что «есть малолетние, незрелые разумы, которые собою править не могут». С такой нянькой ребенок так и будет до совершеннолетия на  
помочах ходить, без опекуна шагу не ступит, и выйдет из него только недоросль Митрофанушка. Он приводит слова немецкого просветителя И. Г. Гердера о том, что «наилучший способ поощрять доброе есть непрепятствие, дозволение, свобода в помышлениях. Розыск вреден в царстве науки: он сгущает воздух и запирает дыхание». В России же, хотя правительство и дозволяет заводить типографии всем желающим, но разрешение на печатание книг дает Управа благочиния, то есть полиция. А «один несмысленный урядник благочиния может величайший в просвещении сделать вред и на многие лета остановку в шествии разума; запретит полезное изобретение, новую мысль и всех лишит великого». Запрещав что-либо бессмысленно и вредно: запрещать разумное — значит обрекать общество на застой; запрещать заблуждение — то же, что его поощрять, ибо, «что запрещено, того и хочется». Не лучше ли позволить печатать все «кому что на ум ни взойдет», тогда всякий увидит, что умно, а что глупо.
Прощаясь с путешественником, «порицатель ценсуры» дает ему небольшую тетрадку, содержащую трактат под названием «Краткое повествование о происхождении ценсуры». Он начинается с утверждения, что изобретателем цензуры была святая Инквизиция и что «священнослужители были всегда изобретателями оков, которыми отягчался в разные времена разум человеческий». На многочисленных исторических примерах автор трактата показывает бессмысленность и вредоносность цензуры: «Гонения на мысли и мнения не токмо не в силах оные истребить, но укоренят их и распространят». С другой стороны, если бы не гонения цензуры, человеческая мысль развивалась бы быстрее, и, может быть, Декарт мог родиться на десять веков раньше. Правда, к сожалению, и сама великая мысль человеческая порождала иногда невежество. Так, изобретение книгопечатания породило цензуру, развитие философии в XVIII веке мистические заблуждения иллюминатов.
Автор приводит множество свидетельств тому, как целый ряд властителей, от королей до папы римского, пытались использовать цензуру для борьбы с теми, кто старался поколебать их устои, и добивались только торжества невежества и мрака. «Неистовые! — восклицает он, — осмотритесь... вы заблуждением хотите просвещать народы... Какая вам польза, что властвовати будете над невеждами?»
Истинно свободным автор трактата считает книгопечатание в североамериканских государствах и приводит в подтверждение некоторые законоположения, касающиеся этого вопроса, принятые в Пенсильвании, Мариландии, Виргинии. В то же время самой жестокой в Европе он считает цензуру во Франции до революции 1789 года. И  
если бы не широкая распространенность французского языка, «Франция, стеня под бичом ценсуры, не достигла бы до того величия в мыслях, какое явили многие ее писатели». Но парадокс состоит в том, что «ныне, когда во Франции все твердят о вольности, когда необузданность и безначалие достигли до края возможного, ценсура во Франции не уничтожена», и народное собрание так же самодержавно, как до этого король, отдает под суд сочинителя направленной против него книги.
В заключение, вспоминая о том, что ни один из властвовавших недавно самодержцев цензуру в своем государстве не отменил, автор трактата говорит что удивляться этому не следует, ибо «любезнейшей страстью» царей всегда было всесилие. И, обращаясь к читателю, он восклицает: «Скажи же, в чьей голове может быть больше несообразностей, если не в царской?»
Медное. Под окном хоровод молодых баб и девок поет «Во поле береза стояла...», но путешественник не может внимать пению. «Уши мои задернулись печалию, и радостный глас нехитростного веселия до сердца моего не проник». После чтения бумаг своего друга его одолевают тягостные мысли.
Он думает о том, что два раза в неделю в ведомостях публикуют сообщения о торгах по продаже имущества какого-нибудь господина Н.Н. или В.Б., где наряду с мебелью и скотом выставляются крепостные люди. Перед глазами его предстает однажды виденная картина: в зале продажи стоят семидесятипятилетний старик, который, будучи еще в Крымском походе, вынес с поля боя раненого отца своего нынешнего господина, потом был дядькой молодого барина и однажды спас его. еще ребенка, когда он тонул в реке, а в юношестве выкупил его из долговой ямы; восьмидесятилетняя жена старика, которая была кормилицей матери своего молодого барина и его собственной нянькой; женщина лет сорока, кормилица молодого барина, по сути дела его вторая мать; ее восемнадцатилетняя дочь, внучка стариков, которой молодой барин не однажды безуспешно домогался и наконец взял обманом, «обвенчав ее за спутника своих мерзостей» и явившись к ней под видом ее мужа. На руках у нее младенец, «плачевный плод обмана или насилия», и его, своего сына, молодой барин выставил на торги. Выставлен в качестве товара и сам соучастник господского обмана, венчанный муж несчастной молодицы. В глазах у него огонь мщения, в кармане для этой цели нож. Но он не вызывал у путешественника сочувствия: «Рука господина твоего... согнет выю твою на всякое угождение... твой разум чужд благородных мыслей...Ты склонишься и будешь раб духом, как и состоянием». 
Гнев и отвращение вызвали у путешественника не только этот молодой барин — «зверь лютый, чудовище, изверг», но сама процедура торгов, и он, чрезвычайно расстроенный, в поспешности покинул собрание. Встреченного в дверях своего друга, чужестранца, он попросил не идти в зал. возвратиться, чтобы «не быть свидетелем срамного позорища». Чужестранец не мог поверить, «чтобы там, где мыслить и верить дозволяется всякому, кто как хочет, столь постыдное существовало обыкновение». На это путешественник с горечью отвечает что уничтожение крепостного рабства, увы, пока не предвидится потому, что препятствием этому является право собственности.
Тверь. В трактире за обедом путешественник беседует со встреченным здесь незнакомцем о стихотворстве. Незнакомец утверждает, что Ломоносов, реформировав российское стихосложение, освободив его от оков чуждого ему силлабического стиха, в свою очередь «надел на последователей своих узду великого примера». К несчастью, Сумароков, хоть и был отменный стихотворец, слепо следовал примеру Ломоносова, и ныне уже никто в России не мыслит писать стихи иначе, кроме как ямбами Вслед за ними, считает незнакомец, и Тредиаковский способствовал своей «Телемахидой» тому, что российское стихосложение остановилось в развитии, и «теперь дать пример нового стихосложения очень трудно, ибо примеры в добром и худом стихосложении глубокий пустили корень». И так, по мнению незнакомца, будет продолжаться до тех пор, пока в России больше других языков будет в употреблении французский. Российское стихотворство, да и сам российский язык, гораздо обогатились бы, считает незнакомец, если бы переводы стихотворных сочинений делались не только ямбами, но и хореем, дактилем, анапестом, а Гомер наконец был бы переведен гекзаметром.
Выясняется, что и сам незнакомец не чужд стихотворства, и он предлагает вниманию путешественника свое сочинение — оду под названием «Вольность», которую из-за одного только названия не хотели издавать в Москве, и теперь он надеется, что в Петербурге ему повезет больше.
Далее незнакомец (читай — А.Н. Радищев) местами декламирует, местами излагает свое сочинение. В начале оды он провозглашает, что «Вольность» — это «дар небес благословенный, / Источник всех великих дел», поэтому человек от рождения во всем свободен. Но эта свобода ограничивается властью. «Ей общество во всем послушно», поскольку она возведена в ранг закона. Власть держится на распространяемом в народе «суеверии священном и политическом»,которое, подкрепляя друг друга, «Союзно общество гнетут. / Одно сковать рассудок тщится. / Другое волю стерть стремится». Под пятою рабства не может произрасти ничто великое, наоборот, распространяются беспечность, леность, коварство, голод и прочее.
Чело надменное вознесши,
Схватив железный скипетр, царь,
На громном троне властно севши,
В народе зрит лишь подлу тварь.
Но, несмотря на то что вокруг его трона все стоят, преклонив колена, «мститель грядет, прорицая вольность».
Возникнет рать повсюду бранна,
Надежда всех вооружит;
В крови мучителя венчанна Омыть свой стыд уж всяк спешит.
Народ сверг своего угнетателя, и «глас вольности раздается во все концы»... Далее идет описание царства свободы. Но недолго в нем сохраняются «спокойствие, благоденствие, величие» — «страсти, изощряя злобу, превращают спокойствие граждан в пагубу», начинаются междоусобия, гражданская война, и приходит новый поработитель народа. «Таков есть закон природы: из мучительства рождается вольность, из вольности — рабство... — делает вывод автор оды. — На что сему дивиться? И человек родится на то, чтобы умереть». И все же вновь возникнет стремление к свободе, «человечество возревет в оковах и, направляемое надеждою свободы и неистребимым природы правом, двинется... И власть приведена будет в трепет». Мрачная твердь поколеблется, и вольность вновь воссияет
Городня. Въезжая в эту деревню, путешественник слышит женские вопли и причитания. Подойдя ближе, он узнает, что причиной этому — рекрутский набор. Двадцатилетнего парня, отдаваемого в рекруты из казенной деревни, оплакивают мать и невеста.
В противоположность им стоящий неподалеку мужчина лет тридцати воздает хвалу Господу, за то что услышал его молитву. Его отдавали в рекруты из помещичьей деревни. Удивленный путешественник пытается выяснить причину такого «необыкновенного удовольствия». В ответ мужчина рассказывает печальную историю своей жизни. Он был сыном дядьки своего бывшего господина. Старый барин, «человек добросердечный, разумный и добродетельный», хотел за «долговременные заслуги» своего дядьки отметить и его сына и воспитывал его наравне со своим собственным сыном. На семнадцатом году он отправил его с молодым барином учиться за границу и по возвращении обещал дать вольную Но вернувшись через пять лет домой, они получили известие о его смерти. Молодой барин обещал исполнить волю своего отца, однако вскоре он женился на девице, «которая с красотою телесною соединяла скареднейшую душу и сердце жестокое и суровое». Она тут же вернула бывшего наперсника своего мужа в подобающее ему холопье состояние и определила в лакеи. За малейшую провинность наказывала батожьем и кошками, а когда он отказался подчиняться ее повелению жениться на своей горничной, забеременевшей от ее беспутного племянника, отдала в солдаты. «Несмысленная! — заканчивает свою повесть рекрут — Она думала, что так, как и поселянам, поступление в солдаты есть наказание. Мне то было отрада, и как скоро мне выбрили лоб. то я почувствовал, что я переродился».
Неподалеку путешественник видит трех человек, закованных в кандалы, и узнает, что помещик, которому срочно понадобились деньги для покупки кареты, продал их казенным крестьянам для отдачи в рекруты. Путешественник пытается объяснить им, что это незаконно, и советует избавиться от свалившегося несчастья, но вмешиваются «отдатчики рекрутские» и, говоря: «Барин, не в свое мешаешься дело, отойди, пока сух», — оттесняют его.
Наконец, уже у почтового двора путешественник видит «человека в разодранном сюртуке, несколько, казалося, пьяного», над которым потешалась толпа. Оказывается, что этот рекрут — француз, «по-русски не умеет пикнуть» Он служил у одного господина в Петербурге парикмахером, но тот не платил ему ни гроша, и он, едва не умерев с голоду, пошел матросом на корабль. Там по неосторожности упал с вантов и выломал себе три пальца Лишившись таким образом, возможности заниматься прежним ремеслом, долго мыкался по свету — служил в прусской армии, потом лакеем у купца в Казани, наконец, по совету земляков, определился в Москве на учительское место, не умея при этом ни читать, ни писать. Дознавшись об этом лишь спустя год, его прогнали, и теперь, чтобы не умереть с голоду, он продал себя за двести рублей для отдачи в рекруты.
С уязвленным от всего виденного сердцем путешественник садится в свою кибитку и отправляется дальше.
Завидово. Путешественник уже готовится к отъезду, как вдруг слышит на улице «великий шум» По деревне гордо расхаживает «воин в гренадерской шапке» и, размахивая плеткой, требует к себе старосту, а у старосты — лошадей для запряжки в экипажи «его превосходительства», который вот-вот должен прибыть на почтовый двор На робкие слова дрожащего, перепуганного старосты о том, что, со  
гласно подорожной, его превосходительству необходимо пятьдесят лошадей, а в наличности имеется только тридцать, «гренадер», схватив старика за бороду, начинает охаживать его по плечам плетью. Потом указывает на трех лошадей, Впряженных в кибитку путешественника, и требует их для его превосходительства. Путешественник, естественно, препятствует осуществлению его намерения. Их спор прерывается криками возчиков и топотом лошадей. Прибывает сам его превосходительство. В то время как путешественник дожидался лошадей для своей кибитки целый час, «повозки его превосходительства запряжены были не более как в четверть часа... и поскакали они на крылех ветра» Путешественник едет вслед этой пышной кавалькаде и с горечью думает о том, какую власть имеет на Руси человек, украшенный чинами и лентами: «Кто ведает из трепещущих от плети, им грозящей, что тот, во имя коего ему грозят... в душе своей., скареднейшее есть существо; что обман, вероломство, предательство, блуд, отравление, татьство, грабеж, убивство не больше ему стоят, как выпить стакан воды; что ланиты его никогда от стыда не краснели, разве от гнева или пощечины, что он друг всякого придворного истопника и раб едва-едва при дворе нечто значащего».
Клин. Сидящий у ворот почтового двора слепой старик поет народную песню об «Алексее Божьем человеке» Вокруг собралась толпа баб и ребятишек и внимает песне со слезами и благоговением. По окончании песни ему подают кто денежку, кто полушку, кто краюшку хлеба
Восхищенный и растроганный путешественник вместе со всеми подходит к слепому певцу и кладет ему в руку рубль, но старик отказывается от столь щедрой милостыни. Зрячий он нашел бы рублю применение, а в нынешнем своем положении он ему не полезен. Еще, не дай Бог, понудит кого-нибудь на преступление: полушку у нищего не станут красть, а на рубль позарятся
Подходит женщина лет пятидесяти и подает старику пирог. Старик принимает его обеими руками с восторгом и благодарностью: «Вот истинное благодеяние, вот истинная милостыня» Выясняется, что много лет назад, будучи в армии сержантом, он спас отца этой женщины от побоев проходящих солдат, а может быть, и от смерти; с тех пор и не забывает она всякий раз одарить его пирогом Неужели только от меня ты не примешь подаяние? — спрашивает у него путешественник. Старик отвечает, что не хотел обидеть его отказом, и просит подать ему то, что может быть ему полезно, — хотя бы старенький платок, чем бы можно было повязать горло при простуде. Путешественник снимает платок с шеи и повязывает его старику
К сожалению, заканчивает путешественник, проезжая на обратном пути Клин, он уже не нашел там слепого певца. За три дня до этого он умер, но подаренный ему платок, заболев перед смертью, повязал на шею. С ним его и в гроб положили.
Пешки. Проголодавшись, путешественник останавливается по пути в крестьянской избе и, пообедав припасенным в дорогу куском жареной говядины, пьет кофе. Месившая квашню хозяйка подсылает к нему своего маленького сына попросить кусочек сахара, «сего боярского кушанья», купленного, как она считает, на крестьянские слезы. «Не слезы ли ты крестьян своих пьешь, — отвечает она на слабые возражения путешественника, — когда они едят такой же хлеб, как и мы?» — и показывает, из чего состоит ее хлеб, — из трех четвертей мякины и одной части несеянной муки Смущенный этим упреком путешественник оглядывает избу и, видя вопиющую нищету — стены и потолок, покрытые сажей, пол в щелях, на вершок поросший грязью, крошечные оконницы с натянутыми в них бычьими пузырями, убогую домашнюю утварь, восклицает' «Звери алчные пиявицы ненасытные, что крестьянину мы оставляем? то, -чего отнять не можем, — воздух».
Черная Грязь. Здесь путешественник наблюдает еще один пример «самовластия дворянского над крестьянами» — деревенскую свадьбу, но лишенную подобающего ей веселья. Потому что молодые идут под венец не по сердечному согласию, а по велению своего господина. «О, горестная участь многих миллионов! конец твой сокрыт еще от взора и внучат моих!..» — вновь восклицает в горести путешественник.
Дальнейшее содержание главы составляет еще одно сочинение встреченного путешественником в Твери «парнасского судьи» (читай — А.Н. Радищева) «Слово о Ломоносове».
Прогуливаясь по кладбищу за Невским монастырем, автор сочинения находит могилу Михаила Васильевича Ломоносова, и это становится толчком для размышлений о роли этого великого человека в развитии российской литературы и науки. Родившись в семье, которая не имела возможности дать ему воспитание, Ломоносов «в родительском доме., приял моловажное, но ключ учения: знание читать и писать, а от природы — любопытство». Именно любопытство, страсть к познанию побудила Ломоносова покинуть родительский дом и отправиться в «престольный град., в обитель иноческих мусс» Прежде всего он занялся изучением языков, знание которых открыло перед ним «красоты древних витий и стихотворцев»
Став учеником «славного Вольфа», немецкого философа и ученого, он принялся за изучение философии и многих наук. «Логика научила его рассуждать; математика верные делать заключения и убеждаться единою очевидностию; метафизика преподала ему гадательные истины, ведущие часто к заблуждению; физика и химия. . ввели его в жертвенник природы и открыли ему ее таинства». Затем он отправляется в Фрейберх изучать металлургию.
Но, «упражняяся в познании природы, он не оставил возлюбленного своего учения стихотворства». Именно на этой стезе, по мнению автора, он достиг наибольших успехов. «Беседуя с Горацием и Вергилием и другими древними писателями, он давно уже удостоверился, что стихотворение российское весьма было несродно благогласию и важности языка нашего», и разработал новые «российскому стихотворению правила, на благогласии нашего языка основанные»
Важнейшей заслугой Ломоносова автор считает создание первой научной грамматики русского языка Грамматика стала преддверием его риторики — «Краткого руководства к красноречию», и хотя, по мнению автора, труд этот был малоуспешным, зато Ломоносов в своих произведениях оставил «надежнейшие примеры» красноречия и прекрасные образцы стихотворства. В то же время автор упрекает Ломоносова за то, что тот, следуя общему обычаю воспевать царей, недостойных не только похвалы, но даже упоминания, «льстил похвалою в стихах Елисавете» Отмечает автор и ряд слабостей и недостатков в произведениях Ломоносова- он «чужд был в стихах чувствительности.. не всегда проницателен в суждениях и... в самых одах своих вмещал иногда более слов, нежели мыслей». Автор не абсолютизирует достижения Ломоносова, он допускает, что превзойти его «сладкогласием» удастся многим, но Ломоносов был первооткрывателем, и подобно тому, как для хаоса вселенной необходим был первотолчок «руки всемощной», чтобы воцарился порядок мироздания, так и Ломоносов дал мощный толчок развитию российской словесности.
Заканчивая чтение рукописи, путешественник заканчивает и свое путешествие и прощается со своим читателем: «Теперь прости. — Ямщик, погоняй.
Москва! Москва!!!. »



Поиск
В нашей базе 2000 кратких изложений

Сохранить себе