Краткое содержание > Распутин > ПРОЩАНИЕ С МАТЕРОЙ
ПРОЩАНИЕ С МАТЕРОЙ - краткое содержание


Краткое изложение и пересказ произведения по главам ПРОЩАНИЕ С МАТЕРОЙ

Матера — так назывался остров на реке Ангаре и деревня, стоявшая на этом острове. Все было как обычно, и опять «Матера была внутри происходящих в природе перемен», однако в этом году для острова и деревни наступила последняя весна. Уже начали разбирать избы на дрова, не на всех полях сеяли хлеба, и многие люди приезжали на Матеру время от времени. «А постоянно оставались теперь в Матере только старики и старухи».
Люди, которые много лет назад освоили эту землю и поселились здесь, были умны и прозорливы, верно рассудивши, «что лучше этой земли ему не сыскать». Остров растянулся неузкой лентой, а утюгом, и здесь хватало места и для лесов, и для пашен, и даже для болота с лягушками. Очень близко подходил к Матере другой островок, Подмога или Поднога, как его называли. За триста с лишним лет существования деревня повидала всякое: и казаков, и торговых людей, и колчаковцев, которые боролись за этот остров с партизанами. В деревне была своя церквушка, свой хлеб, мельница. Дважды в неделю в город и в район «народ приучился летать на самолете».
Однако сейчас ждали великих изменений. Ниже по Ангаре строили плотину для электростанции, поэтому вода из речек разольется и затопит многие земли, в том числе и деревню Матера. В связи с этим люди должны были переезжать на новое место. На остров приехала оценочная комиссия, которая определяла износ построек и назначала за них деньги. На правом берегу строился новый поселок для совхоза, в который свозились «все ближние и даже неближние колхозы», а старые деревни было решено пустить под огонь, «чтобы не возиться с хламьем». Сельчанам было непросто «поверить, что край света, которым пугали темный народ, теперь для деревни действительно близок», однако этой осенью должна уже была подняться вода.
Старухи любили собираться у Дарьи, самой старой старухи, и пить чай. Одну из старух звали Симой, она была не своя, пришлая, «занесенной в Матеру случайным ветром меньше десяти лет назад». Баба Сима все время вспоминала о жизни в Москве, за что ей было дано прозвище Московишна. Этой старушке досталась нелегкая судьба: она в войну вынуждена была оставить свою родину, немало «мытарилась» по России, родила единственную, да и то немую девчонку и теперь осталась одна на старости лет с малолетним мальчишкой на руках. Однако Сима и сейчас «не потеряла надежды сыскать старик, возле которого она могла бы греться и за которым могла бы ходить — стирать, варить, подавать». Собственно говоря, именно за этим Сима и приехала на Матеру, услышав, что дед Максим остался бобылем. Однако «дед Максим заупрямился», а материнские женщины ей не помогли. Так Сима осталась на Матере. Теперь, когда нужно было переезжать, Сима этого сделать не могла, поскольку у нее не было своей собственности. Симе «оставалась одна дорога — в дом престарелых», но было одно препятствие, внук Коля, в котором старуха души не чаяла. Ее дочь, немая Валька, выросла, познала мужчину и так «полюбила это дело, что уже и сама без стесненья напрашивалась на ночные игры». Так появился Коля. После этого Валька потерялась, и внук остался с бабушкой.
У Настасьи, другой старухи, все дети погибли, и она осталась со своим мужем Егором. С тех пор «начала Настасья малость чудить, наговаривать на своего старика, и все жалобное, болезненное», как будто он угорел до смерти, всю ночь кричал криком или «вторые дни пошли, плачет, слезьми умывается». Дед Егор сердился, а сделать ничего не мог. Именно Настасье и Егору предстояло раньше других покинуть Матеру, их уже не раз поторапливали из района, квартира была уже давно готова, «но старики все тянули, не  
трогались, как перед смертью стараясь надышаться родным воздухом». Через две недели старики должны были переехать. Старухи говорили о новой жизни, что ждет их, и ни одной она не нравилась: «А еще чудней, что баня и уборка, как у нехристей, в одном закутке, возле кухоньки». Все в городе было не так, даже чаю нельзя было попить досыта: ведь там не поставишь самовар. Настасью особенно страшили грядущие перемены, поскольку жить она должна была отдельно ото всех, в городе, где строилась эта самая пресловутая ГЭС. Все остальные могли собраться вместе, и им будет весело, как будто дома.
На чай к старухам каждый день приходил дед Богодул, личность очень колоритная, лохматый босоногий старик, «как пташка божия, только что матерная». Однажды он принес весть, что «мертвых грабют», а также «хресты рубят, тумбочки пилят». Бабки тут же побежали на кладбище, и увидели страшное дело: чужие люди «уже доканчивали свое дело, стаскивая спиленные тумбочки, оградки и кресты в кучу, чтобы сжечь их одним огнем». Однако выполнить задуманное им не удалось: помешали собравшиеся жители деревни. Бабули обзывали мужчин, творивших злое дел, иродами и аспидами, призывали их к ответу за содеянное. Через некоторое время на кладбище собралась уже вся деревня, и поднялся большой шум. Люди отыскивали фотокарточки своих умерших родственников и сразу превращались в разъяренных фурий: «Че с ними разговаривать — порешить их за это тут же. Место самое подходявое». Мужиков «погнали в деревню», как стадо баранов. Там выяснилось, что эти кощунственные действия по разорению могил проходили в соответствии с правилами, что это «санитарная уборка кладбища», которую положено делать по всей зоне затопления. Однако люди были не согласны с таким отношением к памяти их умерших родителей, братьев и сестер, и они требовали хотя бы «дожить без позору». Народная воля восторжествовала, и все чужие отплыли с Матеры, а «старухи до поздней ночи ползали по кладбищу, втыкали обратно кресты, устанавливали тумбочки».
Никто уже в Матере не помнил, когда старик Богодул впервые появился на острове: казалось, он «околачивался здесь всегда». Помнили только, что когда-то он лишь ненадолго заплывал в деревню и ходил по дворам, предлагая всякую так необходимую в хозяйстве мелочь. И Богодула зазывали, поили чаем и платили яйцами, которые он потом продавал в сельпо и этим кормился. По какой-то причине приглянулся ему именно этот остров, и однажды он пришел и никуда не ушел. Старик жил по очереди то у одной старухи, то у другой, а с теплом перебирался в барак, который когда-то построили колчаковцы, в свою «фатеру». Вот уже много лет дед Богодул не менялся и оставался тем же глубоким стариком. У него была большая лохматая голова, «в которой воробьи вполне могли устраивать гнезда», на лице «из дремучих зарослей» выглядывали крючковатый нос и налитые кровью глаза. В любую погоду Богодул ходил босиком, «не разбирая ни камней, ни колючек», и от этого ноги его так затвердели, что казались окостеневшими. Эти ноги не могли даже прокусывать змеи, они ударялись как об камень. Богодул говорил мало, любимым его словом было «курва», и оно заменяло ему добрый десяток слов. Его речь была даже не разговор, «а нехитрое объяснение того, что нужно, многажды приправленное все той же курвой и ее родственниками». Он ругался матом не как обычные мужики, заковыристо и чудно, а «любовно выпекал мат».
Старухи любили Богодула непонятно за что, бросали любую работу, только увидев его, и принимались встречать, привечать, поить чаем. За это его недолюбливали старики: «чужой, да еще блажной, подъедала-подпивала, ни побалакать с ним, ни вызнать ничего — черт его поймет, что за человек этот старуший приворотень». Богодул был непременным участником всех старушечьих посиделок и был единственным человеком, который совсем не беспокоился о	своем будущем.
На другой день после истории с кладбищем Богодул явился к Дарье не вечером, как обычно, а с утра. Дарья не поднялась ему навстречу, не поставила, как обычно, самовар. В избе у нее было, против обыкновения, не прибрано, со стола не убрано, скотина не кормлена. Дарья поделилась со стариком своими тяжкими мыслями о том, что лучше бы ей не дожить до этого времени, что именно с нее мертвые родственники спросят за все. Все ее родные лежат в этой земле, одну ее увезут в другое место. Дарья считала, что уже давно она не живет, а существует на этом свете, на самом деле принадлежа к тому. Дарья вспомнила своих мать и отца, умерших один за другим и похороненных рядышком. Отец перед смертью наказывал Дарье, «чтобы совесть иметь и от совести не терпеть». Раньше все было понятно, у кого совесть есть, а у кого нет, а сейчас все смешалось, ничего не разберешь. Дарья много чего вспомнила в этот день. Она говорила, что мужики на Матере всегда свои были, а вот женщин они привозили издалека, «и девки от наших мужиков все породные выходили, бравые — не залеживался товар».
Дарье не сиделось на месте, она упомянула про какое- то важное дело и ушла, сама не зная куда. Она опустилась на землю и осмотрелась, увидела все то, что было ей знакомо с детства. Она подумала о том, что «нет ничего несправедливей на свете, когда что-то, будь то дерево или человек, доживает до бесполезности». Ей казалось, что из всех грехов, отпущенных человечеству, «этот грех неподъемен». И она не знала, зачем тогда терпеть старость, когда от тебя нет и не будет никакого проку.
К Дарье приехал ее сын Павел, был он у нее теперь старший, а по рождению второй сын: первый погиб на войне. Дарья лишилась трех детей, одного смерть нашла на войне, другого убила сорвавшееся бревно, дочь умерла при родах. Дарье было непонятно, почему погибли именно ее дети, да еще в таком возрасте, когда уже живут своей жизнью. Осталось у старухи трое, все ее любили и звали в гости, а «Павел сам грубого слова с ней не знает и жене не велит знать».
Дождавшись сына, Дарья начала с ним важный для нее разговор о перевозе тел покойников в другое место, и Павел обещал позже это непременно сделать. Только нужно было с кем-нибудь сговориться, чтобы не одному. Второй важный вопрос был таков: «пора уже было решать, держать или не держать корову». Этот вопрос мучил всех, кто переезжал в совхоз, потому что новости о новом жилье доходили разные, и одна противоречила другой. Дома там вроде бы ставятся на две семьи с отдельными ходами, и между этажами подвешена крутая лесенка, по которой «не то что глубокой старухе, но и просто нездоровому человеку не разгуляться». Сами квартиры красивые, стены в цветочек, на кухне электрическая плита, туалет тут же, в квартире, а в комнатах всякие шкафчики и дверцы «для вечно праздничного проживания». Рядом, во дворике, огород на полторы сотки, на который нужно будет возить землю, потому что там сплошные камни и глина. Для кур там есть закуток, есть и для свиньи, а вот «стайки для коровы нет, и места, чтобы ее поставить, тоже нет». А если все-таки удастся ее поставить, то где же брать для нее корм, ведь «на новом месте ни покосов, ни выгонов не было». Под поля там корчевали таежные угодья, а вот до угодий еще руки не дошли.
Все, что ждало впереди, казалось страшным и непонятным: приходилось менять не только место проживания, но и место в жизни, решался вопрос, «кем им быть — крестьянами ли, но какими-то другими, не теперешними, или столбовыми дворянами». Молодым было намного проще: «они вприпрыжку на одной ноге взбегут наверх — потому-то молодые легче расставались с Матерой». Клавка Стригунова, молодая девушка, дождаться не могла, когда она сможет уехать отсюда, она «кляла Матеру и материнцев, которые цеплялись за деревню, насылала на их головы громы и молнии». Она давно бы уже подожгла свою избу и ушла, но с одной и другой стороны к ней лепились другие постройки, и она вынуждена была ждать. В таком же положении был Петруха, сын бабы Катерины. Он не мог получить денег, причитающихся за избу, поскольку на ней была прибита табличка «Памятник деревянного зодчества. Собственность Ак. Наук». Петрухе было сказано, что его избу увезут в музей, и он очень гордился этим, но проходили месяцы, а за избой все не приезжали. Петруха после колхоза нигде не работал, «сшибал копейки чем попадя и жил с матерью впроголодь», поэтому сама мысль о тысяче рублей, которые стоят напротив его фамилии в ведомости, сводила его с ума. Дело оставалось за малым — убрать избу. Петруха угрожал, что изба в один прекрасный день может вспыхнуть, ведь не из железа сделана.
Ночью, когда уснула Матера, из норы выскочил маленький, ни на одного зверя не похожий зверек — Хозяин острова. Хозяин всегда знал, что происходит на острове, в земле и возле земли. Он не только знал настоящее, он также предчувствовал будущее. Хозяин знал, что скоро все изменится настолько, что он уже не будет им, но он смирился с этим. Он ничего не мог изменить, но после пего здесь уже не будет никакого хозяина, он последний. «Но, пока остров стоит, Хозяин здесь он». Хозяин обежал деревню, как обычно, принюхиваясь к запахам. Он понял, что «Петруха скоро распорядится своей избой сам», потому что от нее исходил особый, уловимый одним Хозяином, «износный и горклый запах конечной судьбы». От всех изб в деревне так пахло, но изба Петрухи пахла сильнее всех. Все в деревне было как обычно.
Настало время, назначенное дедом Егором для переезда в новый дом. Всю ночь Настасья не спала, жгла огонь, все время проверяла, взяла ли она ту или иную вещь. Со дня Троицы она не пролила ни слезинки, а до этого все время плакала. Утром перед отъездом Настасья прошла по деревне и затопила русскую печку в последний раз. В последний раз она согрела самовар, но чай получился «скорый, без удовольствия, потому что торопились, рассиживаться было некогда». Добра, который собрали старики, было много, а еще больше осталось. «Настасья за все хваталась, все тащила в багажную кучу», она хотела с собой непременно взять и корыто, и прялку. Настасья собиралась приехать сюда еще раз, за картошкой. Свою скотину старики продали соседям и в совхоз. Казалось, жили всю жизнь, «жили не без рук — все поместилось в лодку». Ключ от избы Настасья оставила Дарье, не смогла выкинуть его в Ангару.
Ночью горела Петрухина изба. Перед этим он куда-то ездил и сообщил матери, что «не сегодня-завтра нагрянет за избой музей», поэтому нужно собираться. Как раз перед пожаром Катерина перенесла свои вещи к Дарье: «Петру- ха пьяный настоял, выжил чуть не силой». Дарья давно уже уговаривала Катерину переехать к ней, и им вдвоем было и вправду легче. Дарья жила тем же страхом, что и все, но «Дарья имела характер, который с годами не измяк, не повредился, и при случае умела постоять не только за себя». Она ничем не могла помочь старухам, однако «они шли к ней, собираясь вместе, чтобы рядом с Дарьей и себя почувствовать тоже смелей и надежней».
В эту ночь пришел Богодул и сообщил, что Катерина горит, однако, когда она подбежала, изба полыхала вовсю. Петруха метался среди стоящих людей и всем рассказывал, как он проснулся среди ночи и понял, что его изба горит: «А то бы хана... изжарился бы без остатку, и не нашли бы, где че у меня было». Люди знали его как облупленного и «от него, как от чумного, отодвигались». Около горящей избы собралась вся деревня, и люди стояли, завороженные страшной силой огня. И хотя изба горит недолго, часа два- три, но многие дни еще пахнет «горелым, но не выгоревшим до конца, ничем не убиваемым жилым духом».
Павел приезжал все реже и реже, и все время ненадолго. В колхозе он работал бригадиром, потом завгаром, а какое у него будет место в новом совхозе, он понятия не имел. Главная проблема, стоявшая перед новым совхозом, была как раз связана с избытком кадров. Люди имели раньше хоть какую-то, но власть, и теперь не соглашались быть простыми работниками. Павел много о себе не думал и большой должности не ждал. Каждый раз, приезжая в Матеру, Павел ощущал перемены. Он смирился с тем, что жизнь изменится, но не понимал, зачем все это нужно. Новый поселок, хоть красивый и богатый, был «поставленный так не по-людски и несуразно, что только руками развести». Было понятно, почему так получилось: строили-то не для себя, смотрели только, чтобы легче построить, а на удобство и не смотрели. Дело было сделано, деньги вложены немалые, и изменить ничего было нельзя. В новом доме Павел чувствовал себя квартирантом, «да оно квартирант и есть, потому что дом не твой и хозяином-барином себя не поведешь, зато и являешься на все готовенькое». Дрова рубить не надо, печку топить тоже, а воду тоже обещали провести в скором времени. Жизнь настала облегченная, но какая-то не такая. Павел удивлялся, как легко привыкла к этому дому его жена Соня, так же, как и он, выросшая в деревне. Павел прекрасно понимал, что его мать к новой жизни никогда не привыкнет. Она почти его и не расспрашивала о новой жизни, как будто она не имела к ней никакого отношения и была такой же далекой, как Америка. Павел был убежден, что «себя она нигде, кроме Матеры, не видит и не представляет», и боялся того дня, когда придется ее оттуда увезти.
Петруха сразу же после пожара уехал и не давал о себе знать. Мать его жила у Дарьи, не имея ничего своего: даже самовар сгорел при пожаре. Однако она все еще не теряла надежду, что сын ее остепенится, устроится на работу и возьмет ее к себе, а вот самовара у них в доме не будет. Это трудно было себе представить, потому что «из веку’ почитали в доме трех хозяев — самого, кто главный в семье, русскую печь и самовар». Обиды на сына, оставившего ее без крова и куска хлеба, она не держала: «мол, такой у меня уродился, что с него взять». Катерина замуж не выходила, а Петруху прижила от материнского же мужика, Алеши Звон- никова, который после погиб на войне. Катерина была намного моложе своего любимого, но замуж так и не вышла, «хоть охотников в молодые годы находилось вдоволь» — так он ей запал в душу. Алеша имел, видно, что-то особенное, если смирилась с существованием Катерины его собственная жена. А после того, как родился Петруха, Алеша стал, уже не таясь, жить на два дома. От своего незаконного отца Петруха взял «легкость и разговорную тороватость», но работать он не умел и не хотел. Никогда от него не было толку, туркали отовсюду и старались от него избавиться.
«Под сорок человеку, а все продуриться не хочет, все как мальчишка: ни семьи, ни рук, способных к работе, ни головы, способной к жизни». Катерина и Дарья говорили о воспитании, что Петруха «с малолетства такой беспутный», и «никакой правью не поправить». Вшгу за это Катерина возлагала на себя, потому что жила в грехе, и лишь в споре с Дарьей находила недолгое облегчение. Дарья говорила о том, что не должен человек доживать свой век в бесполезности и никчемности, «старость запускать нельзя». И плачут, когда родителей в гроб кладут, оттого, что жалко себя самих — такие же будут. Вот если бы мог человек угадывать тот момент, когда становится обузой для родных: «вот тогда бы убраться, скараулить тот миг. А мы все за жисть ловимся».
Время за работой и разговорами летело незаметно, и на разговоры к ним приходила «Сима со своим неотвязным хвостом — Колькой», приходил Богодул, глуховатая тунгуска и многие другие.














Начался сенокос, «полдеревни вернулось в Матеру, и Матера ожила». Все было как двадцать лет назад: дед Максим подновлял грабли, чинил вилы и косилки, Павел опять вызвался бригадиром. Все «работали с радостью, со страстью, каких давно не испытывали». Древние старухи молодели на глазах, «гомонили, играли, дурили, как маленькие». Приезжали даже те, кто давно покинул Матеру и жил теперь в другом месте, и «это был горький, но праздник», весь народ пел старую песню, прощалыгую-поминальную, и слушать их «было до того больно и пытко, что подплывало кровью сердце». Петруха тоже приехал в Матеру, в новом, но уже «изрядно помызганном костюме», в котором он походил на урку. Он отсчитал матери двадцать пять рублей за избу, жалобы ее слушать не стал, ему, дескать, устраиваться нужно. Петруха обещал выписать ее к себе, когда устроится.
К Дарье приехал гость, внук Андрей, сын Павла. Он был здоровым парнем, которому армия пошла явно на пользу. Андрей не любил деревню, говорил, что «пока молодой, надо... все посмотреть, везде побывать», а не сидеть на од-
ном месте. Он считал, что человек может многое сделать в жизни, а Дарья спорила с ним. По ее мнению, люди все одинаковые, человеческой породы, и мы ничуть не лучше тех, кто жил до нас, земля, природа — вот это сила, человек по сравнению с этой силой ничто.
Андрей рассказывал отцу, почему он уволился с завода: он хотел принять участие в грандиозном строительстве ГЭС, быть там, где молодые и все по-новому. Он говорил о том, что все на свете меняется, и изменения эти необходимы и неотвратимы. Отец и сын не понимали друг друга. Сын согласился помочь накосить сено для коровы и выкопать и перевезти могилки, о чем так давно просила Дарья.
Петруха, узнав, что Андрей едет на ГЭС, засобирался вместе с ним, долго выспрашивал у него, какой там будет «навар», и с тех пор стал часто захаживать к Дарье. В деревне он рассказывал, будто он уже устроился и даже получает зарплату, деревенские этому не верили и смеялись над ним.
Во время непогоды вся деревня собиралась у Дарьи пить чай. Тогда велись разговоры о новой и старой жизни и о судьбе Матеры. Молодые, к примеру, Клавка Стригунова, упрекали стариков в том, что цепляются они за старую жизнь, как навозные жуки. ДескаТь, им дают что-то хорошее, а они еще ворчат и не берут. В свою очередь, Дарья говорила о том, что таким, как Клавка и Петруха, нигде хорошо не будет: «тут не приросли и нигде не прирастете, ниче вам жалко не будет». С другой стороны, кто мы такие, чтобы распоряжаться тем, что принадлежит не нам: человек здесь недолго, и земля ему дана на время, чтобы попользоваться и передать своим детям и внукам: «Эта земля-то всем принадлежит — кто до нас был и кто после нас придет». А то, что человек будто бы царь природы, это неправда: не царь, а частичка, причем небольшая. Дед Афанасий признал, что через пару лет народ привыкнет и к поселку, потому что «нас-то с землей первым делом оне, труды, роднят», Клавка мало работала на земле — вот ей и не жалко уезжать отсюда. Павел, сын Дарьи, во время этого разговора сидел молча. Он не мог встать на сторону кого-то одного, потому что чувствовал правду и в материных словах, и в речах деда Афанасия, и в Клавкиных восклицаниях: «Хочешь не хочешь, а приходится согласиться с Андреем, что па своих двоих, да еще в старой Матере, за сегодняшней жизнью не поспеть».
На ежедневных чаепитиях присутствовала Тунгуска, всегда курившая свою трубку. Она была «в Матерее не своя, но теперь уже и не чужая, потому что доживала здесь второе лето». Она очень мало разговаривала, чаще всего объяснялась жестами. Совхоз собрался заводить звероферму, и для этих целей пригласили дочь Тунгуски, немолодую незамужнюю женщину. В то время домики в новом поселке еще только достраивались, и дочь привезла мать в Матеру, «так и застряла здесь Тунгуска».
Во время сенокоса погода была «не дождь и не ведро», и в один из таких Дней в Матеру приехал Воронцов, председатель колхоза, и с ним представитель из района, «отвечающий за очистку земель, которые уйдут под воду». Он сообщил материнцам, что к середине сентября «Матера должна быть очищена от всего, что на ней стоит и растет», а двадцатого сентября «государственная комиссия поедет принимать ложе водохранилища». Воронцов поставил всем в пример Петруху, как человека, «который первым очистил свою территорию», а не стал ждать последнего дня. «Петруху сроду никто не хвалил, и он завзглядывал кругом себя героем». После собрания люди разошлись по домам. До середины сентября оставалось полтора месяца.
Андрей, вернувшись с собрания, вспомнил разговор о человеке и спросил бабушку, почему ей его жалко. Дарья объяснила, что человек тратит свою жизнь и не понимает, что он ей не хозяин, что давно ее из рук выпустил. Теперь уже «она над ним верх взяла, она с него требует, че хочет, погоном его погоняет». Сейчас у людей ни на что времени нет: «ребятенка и то богом рожают», и до ее лет уже больше не доживают. Народ забыл о том, что, кроме тела, есть еще и душа, которая «человека в тебе держит», что не все
на свете можно посмотреть и пощупать. Человека жалко Дарье еще и потому, что «путаник он несусветный, твой человек», и все время творит не то, что нужно. Когда он понимает, что идет не в ту сторону, он не может уже исправиться, потому что стыдно ему станет. Человек и живет мало, «пошто бы ладом не прожить, не подумать, какая об тебе останется память». Все люди притворяются не такими, как есть, и все их беды от этого.
Павел с Андреем хотели накосить побольше сена, чтобы хватило на всю зиму, да и могилки надо было перенести на другое место, а то Дарья без них уезжать не хотела. Неожиданно Павла вызвали в поселок: один из его рабочих- ремонтников «по пьянке или по недосмотру, по головотяпству сунул руку в станок и остался на всю жизнь инвалидом». Павел уехал, и несколько дней его не было. Дарья вся извелась, наказала Андрею прервать косьбу и ехать в поселок разузнать, что там с отцом. Андрей вернулся только на четвертый день и рассказал, что отца таскают по комиссиям, и эта история кончится не скоро. Андрей уехал, не накосив сена и не перевезя могилки; а Дарья его не удерживала. Не понравилось ей то, что Андрей не прошелся по Матере, не попрощался с ней, не разрешил Дарье проводить себя до лодки.
Кончился сенокос. Для себя из всей деревни накосили только две семьи, одна из них — Вера Носарева, работавшая одна, с огромным упорством и накосившая все-таки на корову. Было очень много грибов и ягод, будто остров знал, что это его последнее лето.
На полдня приехал Павел, уставший и отделавшийся «и от истории своей, и от бригадирства». Дарья смотрела на сына и понимала, что «не хозяин себе Павел», и не жена им руководит, а несет течением куда-то, не давая оглянуться. Можно было бы поехать к другому сыну, в леспромхоз, но неизвестно, какой теперь ее сын, не чужой ли. Вспомнился Дарье муж ее Мирон, и ей стало стыдно: уж очень редко она о нем думала. Он был совсем не старый, в самой мужицкой поре, когда однажды ушел на свою Ангару и не вернулся, «как сквозь землю провалился». Дарья не понимала, почему боль утраты родного человека так быстро затихает, «так суждено или совсем закаменел человек».
Вскоре в Матеру «нагрянула на уборку орда из города», все молодые и веселые. Они в первый же день перепились и передрались между собой так, что двоих пришлось отправлять ко врачу. На следующий день они разбирались, кто виноват, ездили за добавкой. В итоге «мало кто без особой нужды высовывал нос за ограду, а уж контору, где обосновалась орда, старались обходить за версту». Один Богодул, не боявшийся никого и ничего, подходил к самой конторе. Его молодежь хоть и задирала, но побаивалась. Потихоньку, но хлеб убирался.
На Подмоге, острове, примыкавшем к Матере, уже начали пылать постройки, которые поджигала бригада из леспромхоза. Загорелась мельница. Возле нее собрались парни и девушки из бригады и устроили потеху. Все меньше и меньше оставалось здесь привычного, родного. Клавка Стригунова очень хотела получить деньги за свою избу и сговорилась с приезжими, чтобы они ее подпалили. Изба запылала, хорошо хоть огонь не пустили на соседние постройки. Баба Сима с внуком Колей перебралась к Дарье, где коротала дни и Катерина. Частенько захаживал и Богодул, но не ночью, а днем: он боялся, как бы не подожгли его барак.
Клавка Стригунова, ездившая получать деньги за свою избу, привезла новости о Петрухе. Он в деревне Подволочной занимался поджогом оставленных изб, на что не поднималась рука у своих жителей. Он хвалился, что «сытый, пьяный и нос в табаке». Катерина, которая примирилась с сыном за поджог своей избы, не смогла ему простить чужих. Она жаловалась Дарье, что он теперь в памяти людской останется поджигателем, а она утешала ее. Потом Дарья думала о том, что если бы они поменялись местами, то Катерина теми же словами утешала ее, а она так же оправдывалась. Выходит, очень мало «в человеке своего, данного ему от рождения», а много зависит от жизненных обстоятельств и везения. Дарья с тоской думала о том, что у Симы и Катерины есть смысл жизни: одна будет искать старичка и заботиться о внуке, а другая беспокоиться о своем Петрухе и надеяться на лучшее. А у Дарьи, получается, все в этой жизни сделано и жить больше незачем.
Уехали наконец городские, и деревня вздохнула спокойно. После них на совхозную картошку приехали школьники, тоже работнички непутевые. Они больше гоняли по деревне, щипали кур и играли, чем работали. Из затопляемой земли вынимали сколько получится, а не сколько она родила. Материнцы собирали свою картошку, которая в этом году уродилась «не просто богатая, а дурная: два куста -  ведро, два куста — ведро». Люди не знали, куда ее девать на новом месте. Пинигины управились со своей картошкой за три дня, отпросился с работы Павел, впервые за лето приехала Соня, его жена, да не одна, а с подругой Милой. Мила эта была страшная хохотушка, и сначала не понравилась Дарье. Она не понимала, как на все можно было так несерьезно реагировать. Но Мила работала хорошо, не ленилась, и у нее, оказывается, был муж и ребенок. Дарья смирилась с ее беспричинным смехом и несерьезным именем и даже решила, что так жить проще, когда любое несчастье ты встречаешь с улыбкой.
Павел увез корову едва не самый последний, хотел забрать и мать, но она не захотела сейчас ехать. Оставшись одна, Дарья пошла на кладбище. Там уже не было ни крестов, ни тумбочек, ни оградок, но теперь она не почувствовала возмущения. С начала лета многое было вынесено и видано, и «сердце закаменело». Дарья нашла могилы матери и отца и начала с ними разговаривать, просила прощения за то, что умирать она будет не на Матере, и похоронят ее не тут. Ей почудилось, что с ней говорит сын ее, зашибленный лесиной. Дарья сидела на кладбище и чувствовала, что «тянет, тянет земля». Она не знала, зачем человек живет, «ради жизни самой, ради детей, чтобы и дети оставили детей, или ради чего-то еще». Если ради детей, ради этого движения, то тогда зачем приходить на эти могилы? Они жили ради нее, а она сейчас стоит здесь и не знает, что ей делать.
Дарья прощалась с островом. На острове стоял царский листвень, и Матеру нельзя было представить без него. Существовало поверье, что корни его прикрепляют остров к речному дню, и Матера будет существовать, пока стоит этот листвень. У него было богатое прошлое: вроде бы на «Пашином суку»повесилась от несчастной любви молодая девушка Паша; на этом же суку колчаковцы вздернули двоих из числа соратников. После этого с него упал сын Веры Носаревой и разбился насмерть, и сук спилили. Листвень был огромен, неохватен. Однажды пришли к нему люди, занимавшиеся расчисткой угодий, пущенных под воду. Топор это дерево не брал, и они его подожгли. На следующий день «листвень как ни в чем не бывало стоял на своем месте». Второй раз поджог тоже не удался, и дерево оставили в покое.
Дарья прибирала избу. Она нажгла известки и занялась побелкой избы. В деревне «белить избу всегда считалось праздником», и настроение потом было такое же праздничное. Но теперь Дарья готовила избу не к празднику, а собирала ее в последний путь, и «она проводит ее как следует». В Матере оставались три старухи, Симин внучек и Богодул. Дарья в последний раз ночевала в своей избе, и ей «казалось, они должны изойти враз, только того Дарье и хотелось». Она собрала избу, как покойника, даже пихту принесла.
Приехала Настасья, у которой умер дед Егор. Она рассказывала, что их дом населен такими же, как они сами, горемыками, и их так и называют — «утопленники». Дед Егор ни разу не выходил к людям, а потом помер. Похоронить помогли люди. Все собрались в богодуловском бараке, единственном нетронутом жилье. Павел дал старухам два дня на сборы. Настасья все рассказывала, как там ей живется в новом доме. Даже чаю там не попьешь: и углей нет, и самовар кипятить негде, даже вода там не такая, «ее травят чем-то, чтобы Ангарой не пахла». Там все очень дорого, а деньги, вырученные от продажи телки, уже закончились. Правда, за Егора ей обещали назначить пенсию. Настасья хотела взять с собой кошку Нюню, чтобы было не скучно. Дарья посоветовала ей прихватить с собой Симу с Коляней или Богодула.
В Матеру приехал Павел. Все здесь было непривычно, тихо, «просторно и голо — ни единого палисадничка, пи деревца». Павел подумал: «вот и не стало Матеры — царствие ей небесное, как сказала бы, перекрестясь, мать». Жить нужно было привыкать по-другому, делать все с оглядкой, что скажут другие. Павел не мог себе представить, что его мать будет жить в этом новом поселке. К Павлу домой несколько раз приходил Петруха, спрашивал про свою мать. И теперь Воронцов, Павел и Петруха поехали в Матеру забирать старух, уже в темноте. Пока они плыли, пришел туман, в котором ничего не было видно. Люди заблудились и решили дождаться утра. Светало. Невдалеке послышался тоскливый вой — это был прощальный голос Хозяина острова.



Поиск
В нашей базе 2000 кратких изложений

Сохранить себе