👍Краткое содержание – «ПИГМАЛИОН» Шоу
Краткое содержание > Шоу > ПИГМАЛИОН
ПИГМАЛИОН - краткое содержание


Краткое изложение и пересказ произведения по главам ПИГМАЛИОН

ПИГМАЛИОН
Роман в пяти действиях
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА: Элиза Дулиттл, цветочница Альфред Дулиттл, ее отец
Профессор Хиггинс Миссис Хиггинс, его мать Полковник Пикеринг Миссис Эйнсфорд Хилл Мисс Эйнсфорд Хилл, ее дочь Фредди, ее сын Миссис Пирс Горничные, прохожие
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Ковент-Гарден. Летний вечер, четверть двенадцатого. Дождь как из ведра. Прохожие бегут к рынку и к церкви св. Павла, под портиком которой уже укрылось несколько человек, в том числе пожилая дама с дочерью, обе в вечерних туалетах. Все с досадой всматриваются в потоки дождя, и только один человек, стоящий спиной к остальным, по-видимому, совершенно поглощен какими-то отметками, которые он делает в записной книжке.
Мать и дочь нервничают из-за того, что Фредди ушел искать такси и как будто пропал. Прохожий замечает, что сейчас такси не достать — все едут из театров. Наконец возвращается Фредди — без такси, и они набрасываются на него с упреками — плохо искал. В отчаянии он снова раскрывает зонтик и бросается в сторону Стрэнда, но по дороге налетает на уличную цветочницу, торопящуюся укрыться от дождя, и вышибает у нее из рук корзину с цветами. Цветочница восклицает: «Куда прешь, Фредди!» и, усевшись на плинтус колонны справа от пожилой дамы, принимается отряхивать и расправлять цветы.
Ее никак нельзя назвать привлекательной. Ей лет восемнадцать — двадцать, не больше. На ней черная соломенная шляпа, сильно пострадавшая на своем веку от лондонской пыли и копоти и едва ли знакомая со щеткой. Волосы ее какого-то мышиного цвета, не встречающегося в природе: туг явно необходимы вода и мыло. Порыжелое черное пальто, узкое в талии, едва доходит до колен; из-под него видна коричневая юбка и холщовый фартук. Башмаки, видно, также знали лучшие дни. Без сомнения, она по-своему чистоплотна, однако рядом с дамами решительно кажется замарашкой.
Дама заинтригована, откуда цветочница знает имя ее сына. Цветочница выманивает у нее мелочь, а потом признается, что назвала его наугад — надо же как-то обратиться, если хочешь быть вежливым. Дочь расстроена из-за зря выброшенных шести пенсов и брезгливо отступает за колонну.
Пожилой джентльмен — приятный тип старого армейца — взбегает по ступеням и закрывает зонтик, с которого течет вода. Подходит к тому месту, где сидит цветочница, ставит ногу на плинтус и, нагнувшись, подвертывает мокрую штанину. Цветочница спешит воспользоваться соседством пожилого джентльмена, чтобы установить с ним дружеские отношения, и просит его купить у нее цветочек. Джентльмен находит полтора пенса и протягивает ей. Тут все обращают внимание на человека с записной книжкой, принимая его за полицейского или сыщика.
Цветочница в страхе вскакивает, плачет, что она честная девушка, просит на нее не заявлять, ведь она не приставала к джентльмену, а просто просила его купить цветочек. Все шумят, большинство публики настроено сочувственно к цветочнице. Толпа выражает общий протест против системы полицейского сыска: «Верно, выслужиться захотел?»
Человек с записной книжкой очень удивлен, узнав, за кого его принимают, и показывает девушке свои записи. Там транскрипционные знаки, которые она не понимает, а человек в точности воспроизводит ее произношение. А потом он начинает точно угадывать, кто из окружающих его людей где родился и вырос.
Один из прохожих говорит, что он не имеет права знать все об этих людях — с джентльменом он бы себе таких штук не позволил. В ответ на это человек с записной книжкой говорит о пожилом джентльмене: «Челтенхем, Харроу, Кембридж, а впоследствии Индия». Публика в восторге от таких фокусов.
Тем временем дождь перестал, и дочь, потеряв терпение, бесцеремонно проталкивается вперед, оттеснив пожилого джентльмена, который вежливо отступает за колонну. Мать и дочь решают дойти до автобуса, и уходят в сторону Стрэнда.
Джентльмен интересуется занятием человека с записной книжкой, и тот говорит, что фонетика — его профессия, которая дает ему немалые средства к жизни. Выскочки из самых низов, ставшие богачами, готовы платить ему, чтобы он обучал их говорить правильно — чтобы произношение не выдавало окружающим их происхождения. А на заработанные деньги он занимается научной работой в области фонетики и немного — поэзией.
Он смеется над произношением цветочницы. Из-за этого произношения она до конца своих дней обречена оставаться на дне общества. Он в шутку говорит, что за три месяца сделает так, что эта девушка с успехом сойдет за герцогиню на любом посольском приеме. Мало того, она сможет поступить куда угодно в качестве горничной или продавщицы, а для этого, как известно, требуется еще большее совершенство речи. Джентльмен говорит, что он изучает индийские диалекты. К их общему удивлению оказывается, что полковник Пикеринг специально приехал в Лондон, чтобы встретиться с Генри Хиггинсом, а Хиггинс готов был ехать в Индию, чтобы повидать полковника, автора «Разговорного санскрита». Они отправляются в ресторан отметить встречу, а цветочница снова просит денег, обвиняя Хиггинса в черствости. В отчаянии Хиггинс швыряет ей в корзину горсть монет и уходит.
С изумлением цветочница считает деньги, вскрикивая каждый раз, когда ей попадается крупная монета.
Фредди подъезжает на такси, узнав, что мать и сестра уже пошли на автобус, он расстроен — кто же поедет на его такси. Тогда цветочница гордо шагает к машине, показывая шоферу деньги, и называет адрес: «Энджел-корт, Дрюри-лэйн, против керосиновой лавки».
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Одиннадцать часов утра. Лаборатория Хиггинса на Уимпол-стрит. На столе — фонографа ларингоскоп, разные приборы. Пикеринг рассматривает карточки, а Хиггинс стоит рядом, у картотеки. Это крепкий, полнокровный, завидного здоровья мужчина лет сорока или около того; на нем черный сюртук, какие носят адвокаты и врачи, крахмальный воротничок и черный шелковый галстук. Он принадлежит к энергическому типу людей науки, которые с живым и даже страстным интересом относятся ко всему, что может явиться предметом научного исследования, и вполне равнодушны к вещам, касающимся лично их или окружающих, в том числе к чужим чувствам. В сущности, несмотря на свой возраст и комплекцию, он очень похож на неугомонного ребенка, шумно и стремительно реагирующего на все, что привлекает его внимание, и, как ребенок, нуждается в постоянном присмотре, чтобы нечаянно не натворить беды. Добродушная ворчливость, свойственная ему, когда он в хорошем настроении, сменяется бурными вспышками гнева, как только что-нибудь не по нему; но он настолько искренен и так далек от злобных побуждений, что вызывает симпатию даже тогда, когда явно не прав.
Миссис Пирс, экономка Хиггинса, докладывает о приходе какой-то молодой особы. Узнав, что у нее ужасное произношение, Хиггинс начинает готовить фонограф для записи. В комнату важно входит цветочница. Она в шляпе с тремя страусовыми перьями: оранжевым, небесно-голубым и красным. Передник на ней почти не грязный, истрепанное пальтишко тоже как будто немного почищено. Эта жалкая фигурка так патетична в своей напыщенности и невинном самодоволЬстве, что Пикеринг совсем растроган. Хиггинс, узнав ее, разочарован — лиссонгровского диалекта у него сколько угодно; не стоит тратить валик.
Цветочница заявляет, что пришла брать уроки. Ее зовут Элиза Дулиттл, она хочет поступить продавщицей в цветочный магазин. Она готова платить шиллинг за час. Хиггинс
заявляет, что в процентном отношении к доходам этой девушки шиллинг будет соответствовать шестидесяти или семидесяти гинеям миллионера. Она предлагает за урок две пятых своего дневного дохода. Такой высокой оплаты он еще никогда не получал.
Пикеринг напоминает Хиггинсу о его словах о посольском приеме и предлагает пари, что ему это не удастся. Он обещает оплачивать уроки. Идея Пикеринга овладевает Хиггинсом. Он готов начать немедленно. Он приказывает экономке взять эту чумазую замухрышку, отмыть ее, сжечь ее одежду, послать в магазин за платьями, а пока завернуть ее хоть в газету.
Элиза заявляет, что она не какая-нибудь, она честная девушка. На это Хиггинс приказывает всыпать ей. Тогда даже миссис Пирс говорит, что нельзя так бесцеремонно обращаться с людьми. Хиггинс, вняв выговору, утихает. Буря сменяется мягким бризом удивления. Миссис Пирс говорит, что нельзя подобрать живую девушку так, ведь они о ней ничего не знают. Кто ее родители? А может быть, она замужем? Хиггинс отвечает, что женщины ее класса после года замужней жизни выглядят как пятидесятилетние поденщицы.
Элиза говорит: «Да кто на мне женится?» и Хиггинс отвечает, что когда он закончит ее обучение, все окрестные улицы будут усеяны телами безумцев, застрелившихся из-за любви к ней. Заявив, что ей не надо полоумных учителей, девушка направляется к двери. Хиггинс загораживает ей дорогу.
Постепенно присутствующие узнают ее историю. У нее нет родителей. Они сказали, что она уже взрослая и может сама прокормиться, и выгнали ее вон. Матери у нее нет, та, которая ее выгнала, это ее шестая мачеха.
Хиггинс рад — девушка ничья и никому не нужна, кроме него. Миссис Пирс интересуется, на каких условиях девушка будет жить в доме. Хиггинс отвечает, что ее будут кормить и одевать, а платить ей он не будет, иначе она запьет. Элиза гневно восклицает, что она капли спиртного в жизни в рот не брала.
Пикеринг увещевающим тоном говорит Хиггинсу, что у этой девушки могут быть какие-то чувства. Хиггинс заявляет, что это не те чувства, с которыми стоило бы считаться. Видя, что девушка намерена уйти, Хиггинс начинает ее уговаривать, лукаво обещает кормить ее конфетами, катать на такси, советует ей не думать о будущем. Вмешивается Пикеринг, говоря, что миссис Пирс совершенно права, если они хотят, чтобы эта девушка доверилась им на полгода для педагогического эксперимента, нужно, чтобы она отчетливо понимала, что делает. Обращаясь к Элизе, он называет ее «мисс Дулиттл», и потрясенная Элиза вскрикивает свое обычное «У-аааа-у!»
Хиггинс заявляет, что такие люди, как Элиза, понимают только четкий приказ. Грубовато-шутливо он говорит: «Элиза! Шесть месяцев вы будете жить в этом доме и учиться говорить красиво и правильно, как молодые леди в цветочном магазине. Если будете слушаться и делать все, что вам скажут, будете спать в настоящей спальне, есть сколько захочется, покупать себе шоколад и кататься на такси. А если будете капризничать и лениться — будете спать в чулане за кухней вместе с тараканами, и миссис Пирс будет бить вас метлой. Через шесть месяцев вы наденете красивое платье и поедете в Букингемский дворец. Если король догадается, что вы ие настоящая леди, полиция схватит вас и отвезет в Тауэр, и там вам отрубят голову в назидание другим чересчур дерзким цветочницам. Если же никто ни о чем не догадается, вы получите семь шиллингов и шесть пенсов на обзаведение и поступите в цветочный магазин. Если вы откажетесь от этого предложения, значит вы неблагодарная и бессовестная девушка, и ангелы в небесах станут лить слезы, глядя на вас».
Элиза принимает все за чистую монету, начинает жаловаться, и миссис Пирс уводит ее.
Пикеринг спрашивает Хиггинса, порядочен ли он в делах, касающихся женщин — не злоупотребит ли он положением Элизы — Пикеринг чувствует себя ответственным за эту девушку. Хиггинс говорит, что женщины все переворачивают вверх дном. Поэтому он твердо решил остаться холостяком и едва ли переменит когда-нибудь свое решение. Кроме того, личность учащегося священна — он не один десяток американских миллионерш обучил искусству правильно говорить по-английски, а это самые красивые женщины на свете. На уроке он чувствует себя так, как будто перед ним не женщина, а кусок дерева.
Миссис Пирс входит в комнату и вежливо просит Хиггинса в присутствии девушки быть очень осмотрительным в выборе выражений. В ответ на возмущение Хиггинса она заявляет, что он произносит слишком много бранных выражений. Еще ему придется быть очень щепетильным с этой девушкой в вопросах личной опрятности, чтобы приучить ее всегда быть аккуратно одетой, не разбрасывать повсюду свои вещи. Поэтому она просит Хиггинса не выходить в халате, не пользоваться им в качестве салфетки, не есть все кушанья с одной тарелки и помнить о том, что кастрюльку с овсяной кашей не следует ставить прямо на чистую скатерть и т. д. Смущенный Хиггинс говорит, что это все с ним бывает по растерянности.
Она выходит, а Хиггинс возмущается ее превратным мнением: «Я вообще человек очень робкий и тихий. Я как-то все не могу почувствовать себя по-настоящему взрослым и внушительным. И тем не менее она совершенно убеждена в том, что я тиран и самодур. Не знаю, чем это объяснить».
Миссис Пирс докладывает о приходе мусорщика, который спрашивает свою дочь. Альфред Дулиттл — пожилой, но еще очень крепкий мужчина. Черты лица энергичные и характерные: чувствуется человек, которому одинаково незнакомы страх и совесть. У него чрезвычайно выразительный голос — следствие привычки давать полную волю чувствам. В данный момент он всем своим видом изображает оскорбленную честь и твердую решимость.
Дулиттл вовсе не собирается забирать свою дочь. В ответ на подозрения Хиггинса, что он сам подослал свою дочь, а теперь пришел их шантажировать, Дулиттл говорит, что узнал, что она здесь только потому, что выследил мальчишку, посланного за ее вещами.
Хиггинс восторгается его сентиментальной риторикой — примесь уэльской крови. Попрошайничество и жульнические замашки отсюда же.
Дулиттл заявляет, что не будет становиться своей дочке поперек дороги — тут можно будет договориться. Задаром он ее не уступит: «Ну что для вас какие-нибудь пять фунтов? И что для меня Элиза?» Пикеринг возмущен тем, что у Дулиттла нет морали, а тот заявляет, что она ему не по карману.
С необычайной торжественностью Дулиттл доказывает свою точку зрения. «Я недостойный бедняк, вот я кто. Это значит — человек, который постоянно не в ладах с буржуазной моралью. Стоит мне попросить свою долю, сейчас же услышишь: «Тебе нельзя: ты — недостойный». Но ведь мне нужно не меньше, чем достойному бедняку. Мне и поразвлечься требуется, потому что я человек мыслящий. Мне и на людях побывать нужно и музыку послушать, когда на душе тоска. Что же такое, выходит, буржуазная мораль? Да просто предлог, чтобы отказывать мне во всем. Поэтому я к вам обращаюсь как к джентльменам, и прошу так со мной не поступать. Я ведь с вами начистоту. Я достойным не прикидываюсь. Я недостойный и недостойным останусь. Разве пять фунтов такая уж большая сумма? Представляю это на ваше рассмотрение и оставляю на ваше усмотрение».
Восхищенный Хиггинс восклицает, что если бы они поработали над этим человеком три месяца, он мог бы выбирать между министерским креслом и кафедрой проповедника в Уэльсе. Но Дулиттлу ничего не нужно, он доволен своим положением. Что касается денег, то он не будет копить, а потратит на выпивку — «и нам удовольствие, и людям прибыль; и вам приятно, что не зря деньги выбросили. Вы бы и сами не истратили их с большей пользой». Хиггинс предлагает ему десять, но он отказывается — десять фунтов — большие деньги; у кого они заведутся, тот уже начинает жить с оглядкой, а это значит — конец счастью.
На вопрос Пикеринга, почему он не женится на своей «хозяйке», Дулиттл отвечает, что ее не заставишь — она из него веревки вьет, а все потому, что он незаконный муж —угождай ей во всем, и подарки ей делай, и новые платья покупай!
Получив деньги, Дулиттл торопится улизнуть со своей добычей, и на пороге сталкивается с изящной молодой японкой ослепительной красоты, в скромном голубом кимоно, искусно затканном мелкими белыми цветочками жасмина. Дулиттл вежливо уступает ей дорогу — он не признал свою дочку.
С трудом узнают ее и все остальные. А Элиза замечает, что здесь невелика штука ходить мытым. Воды в кране сколько хочешь. Тут тебе и горячая, тут тебе и холодная. Полотенца мягкие, щетки, мыло — неудивительно, что все леди такие чистенькие. Им мыться — одно удовольствие! Посмотрели б они, как это у них делается!
На прощание Дулиттл советует Хиггинсу почаще стегать Элизу ремнем.
Обращаясь к Элизе, полковник называет ее по имени, и Элиза спрашивает: «А вы меня больше не будете называть мисс Дулиттл?» Уж очень это красиво выходит. Больше всего ей сейчас хочется приехать на такси па Тоттепхем-Корт-Род и показаться тем, кто ее раньше на смех поднимал. Хиггинс упрекает ее в снобизме и советует подождать, пока принесут новые платья. Элиза заявляет, что незачем тратить деньги на платья, которые одевают на ночь, — зря деньги тратить на такое, в чем никому показаться нельзя. А потом, как же это — зимой, в холод, и вдруг все с себя снимать?
Приносят платья на примерку, и с криком «У-аааа-у!» Элиза опрометью бросается из комнаты.
Хиггинс и Пикеринг вздыхают, что затеяли они нелегкое дело.
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Приемный день у миссис Хиггинс. Гостей еще пет. Гостиная в ее квартире на набережной Челси — большая комната с тремя окнами, изящно обставленная в моррисовском стиле. Сама миссис Хиггинс — теперь ей за шестьдесят, сидит в углу, наискось от двери, у простого и изящного письменного стола; тут же под рукой у нее пуговка звонка.
Время — пятый час дня. Дверь резко распахивается: входит Хиггинс в шляпе.
Миссис Хиггинс упрекает его за то, что он пришел ие в приемный день — он отпугивает всех ее знакомых. Он наклоняется поцеловать ее, она в это время снимает у него с головы шляпу и подает ему. Он заявляет, что не может уйти, у него к ней дело, связанное с фонетикой. Он заговаривает о девушке, и миссис Хиггинс сначала полагает, что дело идет о любви — ее сыну давно пора жениться. Но, узнав, что он приведет к ней в гости простую цветочницу, она возмущена— «Не помню, чтобы я ее приглашала».
Хиггинс успокаивает ее, что все будет хорошо: «Она уже вполне вошла в роль, и я дал ей строгие инструкции, как себя держать. Ей разрешено касаться только двух тем: погода и здоровье». Он говорит, что пари уже можно считать выигранным — она делает прямо сногсшибательные успехи. У нее прекрасный слух.
Их разговор прерывает приход миссис и мисс Эйнсфорд Хилл. Это те самые мать и дочь, которые прятались от дождя на Ковент-Гарден. Мать тактична, хорошо воспитана, но в ней чувствуется постоянная напряженность, свойственная людям с ограниченными средствами. Дочь усвоила себе непринужденный тон девицы, привыкшей к светскому обществу: бравада приукрашенной нищеты.
Миссис Хиггинс просит у гостей прощения за то, что ее знаменитый сын совершенно не умеет вести себя в обществе. Появляются полковник Пикеринг и мистер Эйнсфорд Хилл. Хиггинсу кажется, что он их где-то видел, и от нетерпения в ожидании Элизы он ведет себя просто шокирующе для остальных — грубит и ругается: «Ну, что вы понимаете в поэзии? Что вы знаете о науке? Что он смыслит в науке, в искусстве, в чем бы то ни было? Что, черт подери, я сам знаю о философии?»
Горничная объявляет о приходе Элизы. Элиза, безукоризненно одетая, производит такое сильное впечатление своей красотой и элегантностью, что все невольно встают, когда она входит. Следя за сигналами, которые ей подает Хиггинс, она с заученной грацией направляется к креслу миссис Хиггинс. Элиза здоровается приятным, музыкальным голосом, с педантичной тщательностью выговаривая слова.
Начинается преставление ее всем гостям, и Элиза вежливо со всеми здоровается.
Хиггинс, внезапно осененный, восклицает: «Ах ты черт! Ковент-гарден! Вот не было печали!» — он вспомнил, где видел семейство Эйнсфорд Хилл.
Миссис Хиггинс прерывает долгую томительную паузу, заговорив о погоде, и Элиза сообщает: «Незначительная облачность, наблюдавшаяся в западной части Британских островов, возможно распространится на восточную область. Барометр не дает основания предполагать сколько-нибудь существенных перемен в состоянии атмосферы».
Это вызывает смех Фредди, а миссис Эйнсфорд Хилл высказывает надежду, что холодов больше не будет. В их семье все болеют инфлюэнцей регулярно каждую весну. Элиза сумрачно заявляет: «У меня вот тетка умерла, так тоже говорили — от инфлюэнцы. А я так думаю, просто укокошили старуху».
Не замечая произведенного потрясения, она продолжает описывать, как папаша ее вливал ей в глотку джин, как сперли теткину новую соломенную шляпу, которая должна была достаться Элизе. Они ее и за булавку шляпную могли убить, не то что за шляпу. А папаша пил запоем. А под мухой он не в пример лучше. Есть такие мужья, что с ними только и житья, когда пьяны. Когда человек трезвый, его совесть грызет, вот он и куксится. А пропустит баночку, и все как рукой сняло.
Хиггинс встает и смотрит на часы, Элиза понимает намек и прощается. Фредди, намереваясь проводить ее, спрашивает, не через парк ли она пойдет. А Элиза отвечает: «Чего-о? Пешком? К чертовой бабушке! Я на такси поеду».
Все потрясены. Чтобы спасти положение, Хиггинс говорит, что это новый стиль, так модно говорить. Клара говорит, что нельзя быть такой старомодной, она готова подражать новому стилю. Хиггинс советует ей продемонстрировать новый стиль на всех визитах — не смущайтесь и шпарьте.
После того, как гости расходятся, Хиггинс спрашивает мнение матери об Элизе. Она говорит, что Элиза выдает себя каждой своей фразой, и пока она в руках Генри, сделать ничего нельзя. Генри обиженно спрашивает, неужели он не умеет разговаривать, как принято в обществе. И даже Пикеринг признается, что некоторых таких словечек он не слыхал уже с тех пор, как обучал волонтеров в Гайд-парке.
Миссис Хиггинс просит их рассказать, что происходит на Уимпол-стрит, и на каком положении находится эта девушка. Хиггинс говорит, что три месяца над ней работал, чтобы научить ее тому, что она теперь умеет. А потом — от нее вообще есть прок. Она знает, где лежат его вещи, и помнит, куда ему нужно пойти, и тому подобное. А экономка этому только рада — ведь раньше отыскивать вещи приходилось ей. Она только постоянно твердит: «Вы ни о чем не думаете, сэр».








Миссис Хиггинс замечает, что они завели себе живую куклу и играют с ней. Хиггинс и Пикеринг взахлеб рассказывают, как они работают над Элизой: «Это самая трудная работа, за какую я когда-либо брался. Как это интересно сделать из человека совершенно другое, новое существо. Каждый день в ней появляется что-нибудь новое. Каждая стадия у нас фиксируется. Мы уже сделали сотни фотографий, десятки граммофонных записей. Такого увлекательного эксперимента мне еще никогда не удавалось поставить! Она заполнила всю пашу жизнь. Мы постоянно говорим об Элизе. Учим Элизу. Одеваем Элизу. У нее совершенно исключительный слух, она недурно играет на рояле, она может подобрать любую услышанную мелодию. Эта девушка просто гениальна, звуки, которые я сам годами учился произносить, даются ей с легкостью». Миссис Хиггинс говорит, что вместе с Элизой появилась проблема, что с ней делать после. Ведь ей придется жить как этой бедной женщине, которая только что вышла отсюда. Привычки и манеры светской дамы, но только без доходов светской дамы, при полном неумении заработать себе на хлеб, — разве это преимущество? Хиггинсу и Пикерингу эти рассуждения кажутся скучными. Они утешают миссис Хиггинс, что это все как-нибудь устроится. Элиза очень довольна своей судьбой. Не беспокойтесь о ней. Они уже полны мыслей о том, как они повезут Элизу на шекспировскую выставку в Эрл-корт, какие она будет отпускать забавные замечания, а потом, когда они вернутся домой, станет передразнивать всю публику. Смеясь, они уходят, а миссис Хиггинс в отчаянии восклицает: «Ах, мужчины! Мужчины!! Мужчины!!!» ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ Лаборатория на Уимпол-стрит. Полночь. На лестнице слышны голоса Хиггинса и Пикеринга. Входит Элиза — в роскошном вечернем туалете, в манто, в брильянтах, с цветами и веером в руках и при всех прочих аксессуарах. Видно, что она очень утомлена; темные волосы и глаза резко оттеняют бледность лица, выражение почти трагическое. Она печально молчит. Входит Хиггинс и начинает бесцеремонно раздеваться, швыряя вещи куда попало. Пикеринг готов последовать его примеру, но вспоминает о миссис Пирс, которая будет ругаться. Тогда Хиггинс советует ему спустить вещи по перилам в холл. Хиггинс не может найти свои туфли. Элиза мрачно смотрит на него, потом порывисто встает и выходит из комнаты. Элиза возвращается, ставит туфли на коврик перед Хиггинсом и садится на прежнее место, не проронив ни слова. Хиггинс и Пикеринг говорят так, как будто Элизы здесь нет — «Вы выиграли пари: Элиза справилась с ролью, и как еще справилась! Славу богу, что все уже кончено! Да я и знал, что все сойдет хорошо. Первое время, пока мы занимались только фонетикой, это было интересно, но потом мне до смерти надоело. Если б не пари, я бы уже давно послал это к черту. Глупая в общем была затея; все оказалось гораздо скучнее, чем мы думали. Обед и пикник были невероятно скучны — больше я производством герцогинь не занимаюсь. Это была сплошная пытка. А теперь можно и на боковую». Нервы у Элизы сдают, и она в порыве бессильной злобы швыряет в Хиггинса его туфли. Хиггинс изумлен, а Элиза возмущена тем, что им нет до нее никакого дела. Они вытащили ее из грязи, а теперь благодарят бога, что все уже кончилось и можно выбросить ее обратно в грязь. Им нет дела до того, что с ней теперь будет. На что она теперь годится? К чему они ее приспособили? Хиггинс советует ей выйти замуж. На это Элиза заявляет: «Как я низко скатилась после Тоттенхем Корт-Род. Там я торговала цветами, но не торговала собой. Теперь вы сделали из меня леди, и я уже ничем не могу торговать, кроме себя. Лучше бы вы меня не трогали». Возмущенный Хиггинс говорит, что она могла бы заняться цветочным магазином, о котором раньше мечтала. Элиза интересуется, что из вещей принадлежит ей, она хочет знать, что она имеет право взять с собой. Она не желает, чтоб ее потом назвали воровкой. Она снимает с себя прокатные драгоценности и протягивает Хиггинсу. Глубоко оскорбленный Хиггинс готов заставить ее подавиться ими. Элиза снимает с пальца кольцо, которое Хиггинс купил ей в Брайтоне. Хиггинс с размаху швыряет кольцо в камин и говорит, что она ранила его в самое сердце. Затрепетав от скрытой радости, Элиза говорит, что рада — значит, она хоть немножко с ним посчиталась. Он выходит, величественно и гордо подняв голову, но, впрочем, под конец портит весь эффект, изо всех сил хлопнув дверью. Элиза улыбается, в первый раз за все время, потом дает выход своим чувствам в бурной пантомиме, в которой подражание торжествен ному выходу Хиггинса чередуется с изъявлениями восторга по поводу одержанной победы, наконец, опускается на колени перед камином и шарит в нем в поисках кольца. ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ Гостиная миссис Хиггинс. Хозяйка дома опять у письменного стола. Горничная докладывает о приходе Хиггинса и Пикеринга — они внизу вызывают полицию. Миссис Хиггинс приказывает горничной сказать мисс Дулиттл, что мистер Генри и полковник здесь, и попросить ее не выходить, пока за ней не пришлют. Входят Генри и полковник. Генри не в духе — Элиза сбежала, и он не знает, что теперь делать. Миссис Хиггинс советует ему привыкать обходиться без нее. Девушка имела полное право уйти, если ей захотелось. Миссис Хиггинс возмущена тем, что они разыскивают Элизу через полицию, будто она потерянный зонтик. Горничная докладывает о приходе какого-то джентльмена. Входит Дулиттл. Он разодет по последней моде: безукоризненный новый фрак, белый жилет и серые брюки. Цветок в петлице, ослепительный цилиндр и лакированные ботинки дополняют картину Он настолько поглощен целью своего визита, что не замечает миссис Хиггинс. Он прямо подступает к Хиггинсу и обрушивается на него с упреками. Оказывается, Хиггинс написал письмо американскому миллионеру Эзре Д. Уоннафеллеру, устроителю Общества моральных реформой в этом письме пошутил, что самый сейчас оригинальный моралист во всей Англии — это Альфред Дулиттл, простой мусорщик. Теперь Уоннафеллер умер, а в завещании оставил Дулиттлу пай в своем сыроваренном тресте на три тысячи годового дохода, при условии, что он будет читать лекции в его, уонна-феллеровской Всемирной лиге моральных реформ, когда только его позовут, — до шести раз в год. Дулиттл не может стерпеть, что из него джентльмена сделали. Жил он в свое удовольствие, тихо, спокойно, ни от кого не зависел, у всякого умел деньги вытянуть, если нужно было. Теперь всякий у него норовит вытянуть деньги: адвокаты, врачи, неожиданно объявившиеся родственники. Наверняка и Элиза уже звонит у его подъезда; а ведь отлично обходилась своими цветочками, пока из папаши не сделали почтенного буржуа. А отказаться от наследства он не может — духу не хватает. Что его ждет в старости — работный дом? Ему—бедняку недостойному, только и спасенье от казенной койки, что эти несчастные три тысячи в год, которые тащат его в компанию 17 буржуазной сволочи. Его купили. Другие счастливцы будут вывозить его мусор и получать с него на чай, а он будет смотреть на них и завидовать. Миссис Хиггинс рада, что мистер Дулиттл принял такое благоразумное решение. Теперь он может заботиться об Элизе. И миссис Хиггинс сообщает, что Элиза здесь, наверху. Элиза пришла сюда рано утром. Она часть ночи металась по улицам, не помня себя от обиды; часть провела у реки — хотела утопиться, но не решилась; часть — в отеле Карлтон. Она рассказала миссис Хиггинс, как грубо с ней обошлись. Хиггинс и Пикеринг не понимают, что они ей сделали. И миссис Хиггинс объясняет, для такой девушки очень тяжела умственная работа. И вот, когда миновал великий день испытания, и она выполнила свою трудную задачу без единого промаха, они пришли домой и, не обращая на нее никакого внимания, уселись толковать о том, как хорошо, что все уже кончилось, и как это им все надоело. Они не поблагодарили ее, не похвалили, не приласкали, ничего не сказали о том, как блестяще она провела свою роль. Хиггинс нетерпеливо говорит, что она и сама все это знает — зачем говорить, а Пикеринг признает, что они и в самом деле были немножко невнимательны. Миссис Хиггинс обещает позвать Элизу, если Генри будет вести себя прилично, и он нехотя соглашается. Мистера Дулиттла просят выйти на балкон — миссис Хиггинс не хочет, чтобы Элиза узнала о перемене в его судьбе, прежде чем она помирится с этими двумя джентльменами. Дулиттл готов на все, лишь бы Генри избавил его от Элизы. После долгого ожидания входит Элиза, сияющая, спокойная; в ее непринужденной манере нельзя заподозрить ни малейшей фальши. В руках у нее рабочая корзинка, и она явно чувствует себя здесь как дома. Она заговаривает с гостями о здоровье и погоде, и возмущенный Хиггинс требует, чтобы она перестала ломать комедию — у нее не найдется ни одна мысль, которую он не вложил в ее голову. Он сам ее сделал из пучка гнилой моркови с Ковентгарденского рынка, а теперь она осмеливается разыгрывать с ним знатную леди! Элиза обращается только к Пикерингу, намеренно не замечая Хиггинса. Она говорит, что многим обязана Пикерингу. Именно от него она научилась хорошим манерам. Ей было бы трудно этому научиться, постоянно находясь в обществе профессора Хиггинса. Ведь с детства она привыкла себя держать в точности, как держит себя он: шуметь, кричать, ругаться за каждым словом. Ее воспитание по-настоящему началось в ту минуту, когда Пикеринг назвал ее мисс Дулиттл. Это впервые пробудило в ней уважение к себе. И потом были еще сотни мелочей, которых полковник даже не замечал, потому что для него это было естественно: вставал, говоря с ней, снимал перед ней шляпу, никогда не проходил первым в дверь, не снимал при ней ботинок в столовой. Ведь помимо тех вещей, которым всякий может научиться, — уменье хорошо одеваться, и правильно говорить, и все такое, — леди отличается от цветочницы не тем, как она себя держит, а тем, как с ней себя держат. Для профессора Хиггинса она всегда останется цветочницей, потому что он себя с ней держит как с цветочницей; но она знает, что для полковника она может стать леди, потому что он всегда держит себя с ней как с леди. Она просит полковника называть ее Элизой, и ей хочется, чтобы профессор Хиггинс называл ее мисс Дулиттл. Хиггинс восклицает: «Сдохнете — не дождетесь!» Элиза говорит, что она забыла свой родной язык — с Тот- тенхем-Корт-Род покончено навсегда. Теперь она уже не может издавать такие звуки, как раньше, даже если б хотела. Дулиттл сзади кладет ей руку на плечо. Она роняет вышиванье, оглядывается, и при виде отцовского великолепия вся ее выдержка сразу испаряется. У-у-ааааа-у! Хиггинс торжествующе кричит: «Победа!» Дулиттл сообщает своей дочери, что едет в церковь жениться — буржуазная мораль требует жертв. Все решают сопровождать жениха в церковь. Элиза остается наедине с Хиггинсом. Хиггинс говорит, что после того, как она посчиталась с ним, пора ей образумиться и вернуться на Уимпол-стрит. Он обещает ей обращаться с ней так же, как обращался до сих пор, заявляя, что секрет не в уменье держать себя хорошо или плохо, а в уменье держать себя со всеми одинаково. Элиза заявляем, что не позволит себя раздавить — она сможет обойтись и без Хиггинса. Хиггинс говорит, что он не сможет без нее обойтись — он привык к ее виду, ее голосу. Элиза отвечает, что она знает, что не интересует Хиггинса, а тот, кого она не интересует, никогда не будет интересовать ее. Хиггинс замечает, что женщина, которая подает мужчине туфли, — это просто отвратительное зрелище. Она гораздо больше выиграла в его глазах, когда запустила в него этими самыми туфлями. Она рабски прислуживала ему, а потом жалуется, что он ею не интересуется: кто ж станет интересоваться рабом? Элиза сожалеет, что не может опять взяться за свою корзинку с цветами. Она бы не зависела ни от Хиггинса, ни от отца, ни от кого на свете. Зачем у нее отняли ее независимость? Зачем она согласилась на это! Теперь она только жалкая раба, несмотря на все наряды. Хиггинс говорит, что она может выйти замуж, ну хоть за Пикеринга, хотя Пикеринг едва ли согласится. Элиза отвечает, что она и за Хиггинса не пошла бы замуж, хотя он больше подходит ей по возрасту. А если она захочет выйти замуж, охотники всегда найдутся. Вон Фредди Эйнсфорд Хилл пишет ей по три письма в день, страниц на десять каждое. Хиггинс неприятно поражен и заявляет, что Фредди дурак. Элиза отвечает, что он слабенький и бедный, и она нужна ему, наверно она с ним будет счастливее, чем с теми, кто лучше нее и кому она не нужна. Элизе хочется ласкового слова, внимания, она привязалась к ним просто по-дружески. Хиггинс говорит, что ей нужно отделаться от представления, что все мужчины должны всю свою жизнь либо вздыхать у ее ног, либо угощать ее колотушками, — а если этого нет, значит, человек — эгоист, ледышка. Элиза заявляет, что выйдет замуж за Фредди, и будет давать уроки фонетики, пойдет в ассистентки к профессору Непину. Хиггинс взбешен тем, что она собирается выдать его методы, его открытия, и он в неистовстве хватает ее за плечи. Он выпускает ее, взбешенный собственной несдержанностью, а Элиза победно говорит: «Теперь я знаю, как с вами обращаться! Тех знаний, которые я от вас получила, вам уже не отнять обратно. Вы сами говорили, что слух у меня тоньше, чем у вас. И кроме того, я умею быть с людьми вежливой и приятной, чего вы не умеете. Теперь вы попались, Генри Хиггинс! Я дам объявление в газеты, что ваша герцогиня — это девчонка-цветочница, которой вы давали уроки, и что под ее руководством каждая может стать герцогиней — курс шесть месяцев, плата тысяча гиней! Боже мой, когда я только подумаю, как я пресмыкалась перед вами, а вы топтали меня, и ругали, и мучили, — и все это время мне стоило только пальцем шевельнуть, чтоб сбить с вас спесь, — я бы, кажется, задушила себя». Хиггинс восхищен: «Вы мне нравитесь такая. Пять минут тому назад вы были жерновом у меня на шее. Теперь вы — крепостная башня. Вы, я и Пикеринг... мы теперь будем не просто двое мужчин и одна глупая девушка, а три дружных старых холостяка». Возвращается миссис Хиггинс, уже одетая для выезда. Хиггинс с ними не едет, миссис Хиггинс говорит, что он не умеет вести себя в церкви. Он все время громко критикует произношение священника. Элиза прощается с Хиггинсом, а Хиггинс веселым тоном поручает ей купить сыр, окорок, перчатки и галстук. Элиза презрительно говорит: «Можете купить сами» и выходит. А Хиггинс, сияя, заявляет, что она все купит, как он сказал. Хиггинс, оставшись один, звенит мелочью в кармане, посмеиваясь с лукавым видом; совершенно очевидно, что он вполне доволен собой. ПОСЛЕСЛОВИЕ Самые разные люди полагают, что раз Элиза героиня романа , — изволь выходить замуж за героя. Это невыносимо. Элиза, объявляя Хиггинсу, что не пошла бы за него замуж, если б даже он ее просил, отнюдь не кокетничала, она сообщала ему глубоко продуманное решение. Интуиция ей подсказывает не выходить за Хиггинса. Когда Хиггинс объясняет свое равнодушие к молодым женщинам тем, что они имеют сильнейшую соперницу в лице его матери, он дает ключ к своей холостяцкой закоренелости. Хотя Элиза и не могла таким образом объяснить себе хиг- гинсовские могучие силы противостояния ее чарам, которые повергли Фредди ниц с первого взгляда, она инстинктивно почувствовала, что никогда ей не завладеть Хиггинсом целиком. Даже при отсутствии соперницы-матери Элиза все равно не пожелала бы удовольствоваться таким интересом к себе, который стоял бы на втором месте после философских интересов. ...Все вокруг свидетельствует о том, что люди сильные (неважно, мужского или женского пола) не только не вступают в брак с еще более сильными, но даже не отдают им предпочтения, когда подбирают себе друзей. Ну, а раз с человеческими отношениями дело обстоит таким образом, как же поступит Элиза, очутившись между Фредди и Хиггинсом? Изберет ли себе уделом всю жизнь подавать домашние туфли Хиггинсу, или предпочтет, чтобы всю жизнь ей подавал туфли Фредди? Ответ не вызывает сомнений. Если только Фредди физически не отталкивает ее, а Хиггинс не привлекает настолько, что чувство это пересилит все другие, то, если она за кого-нибудь из них выйдет, это будет Фредди. Именно так и поступила Элиза. Последовали осложнения экономического характера. У Фредди не было ни денег, ни профессии. Служить клерком за тридцать шиллингов в неделю было ниже его достоинства, и вообще непереносимо... А потом они с Элизой открыли цветочный магазин. Молодые люди преуспевали. Говоря по совести, игра была не совсем честной, — они находились в более выгодном положении, чем их конкуренты по ремеслу: загородные уик-энды им ничего не стоили и сберегали средства на воскресные обеды благодаря тому, что автомобиль принадлежал полковнику, и полковник с Хиггинсом оплачивали еще и гостиничные счета. Манеры мистера Ф. Хилла, торговца цветами и зеленью (очень скоро молодые сделали открытие, что спаржа хорошо идет, а от спаржи перешли к другим видам овощей), придавали заведению шик, а в частной жизни он как-никак был Фредерик Эйнсфорд Хилл, эсквайр. Но Фредди никогда не зазнавался. Элиза-то как раз зазнавалась почем зря. Вот, собственно, и все. Так обернулась эта история. Просто удивительно, до какой степени Элиза ухитряется по-прежнему вмешиваться в домашнее хозяйство на Уимпол-стрит, несмотря на магазин и свою семью. И можно заметить, что мужа она никогда не шпыняет, к полковнику привязана искренне, как любимая дочь, но так и не избавилась от привычки шпынять Хиггинса, как повелось с того рокового вечера, когда она выиграла для него пари. Она безмерно заинтересована им. Бывает даже, у нее мелькает злорадное желание заполучить его когда-нибудь одного, на необитаемом острове, вдали от всяких уз, где ни с кем не надо считаться, и тогда стащить его с пьедестала и посмотреть, как он влюбится — как самый обыкновенный человек. Всех нас посещают сокровенные мечты такого рода. Но когда доходит до дела, до реальной жизни, в отличие от жизни воображаемой, то Элизе по душе Фредди и полковник и не по душе Хиггинс и мистер Дулиттл. Все-таки Галатее не до конца нравится Пигмалион: уж слишком богоподобную роль он играет в ее жизни, а это не очень-то приятно.



Поиск
В нашей базе 2000 кратких изложений

Сохранить себе